Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Тамара Федотова. Из воспоминаний художника Соломона Гершова



Из воспоминаний художника Соломона Гершова[1]

 

Ленинградский художник Соломон Моисеевич Гершов родился несколько раз. Появился на свет в 1906 году в г. Двинске (ныне Даугавпилс), был вторым сыном в семье переплетчика книг Мовши Берковича Гершова. Как художник родился в Витебске, учился у Ю. Пэна, позднее - в Витебском художественном училище. В 1922 г. приехал в Петроград поступать в Академию художеств и как художник состоялся в Петрограде-Ленинграде и Москве. Дважды был репрессирован, и все его работы до 1956 г. практически уничтожены при арестах. Чудом сохранились несколько ранних произведений у коллекционеров, в некоторых музеях и у друзей художника.

Судьба Соломона Моисеевича пролегла через все страсти и сложности ХХ века. Посему к нему часто обращались друзья и поклонники творчества с просьбой рассказать о тех или иных событиях, свидетелями которых он был. И только в конце 1970-х гг. художник решил писать воспоминания. Сначала о Д.Д. Шостаковиче, затем автобиографические и небольшого объема. Но время шло, постепенно объем написанного увеличивался, в результате получился довольно объемный фолиант, ждущий своего издателя и читателя.

Вашему вниманию предлагаются три небольших рассказа из различных временных периодов жизни мэтра (так звали его друзья). Они были написаны в то время, когда практически об этом не только не печатали и публично не упоминали, но и говорили только среди своих и близких людей.

 

Ссылка в Курск. Хармс и Введенский. 1932 г.

С поэтами жизнь меня почти не сталкивала. Я мог бы добавить, что не столько меня она не сталкивала с ними, сколько их со мной. Если я и работал кое с кем в «Детгизе»,[2] то их было настолько мало, что я запомнил, как их зовут, на всю жизнь. Это были Даниил Хармс, Александр Введенский и Николай Заболоцкий.[3]

Встречались мы домами, встречались в издательстве «Детгиз», но подошел момент, когда кому-то показалось, что частые наши встречи дома и не дома наносят ущерб марксизму-ленинизму. Поэтому решили каким-нибудь способом обеспечить нам образцовую изоляцию. Вначале она коснулась меня, потом художника Эрбштейна, а затем - Елены Васильевны Сафоновой.[4] Как известно, такие операции производятся по ночам. Если к этому добавить, что по ночам орудуют также воры, жулики и бандиты, то уже не приходится удивляться тому, что эта операция была проделана с учетом приемов перечисленных молодчиков.

Что я хорошо запомнил?

Даниил Хармс никогда не расставался со своими узкими желтыми англо-саксонскими сапогами на пуговицах и шнурках, даже находясь в таком респектабельном заведении, как Литейный, д. 4. И вот пришло время, когда сочли нужным Ленинград освободить и от Хармса, и от Введенского, и от Е.В. Сафоновой, и от моей персоны. И всю эту компанию направили в Курск, в то время считавшийся местом сосредоточения не перестроившейся интеллигенции, с которой беспощадно расправлялись апологеты «чистого марксизма».

Как мы там жили, в каких условиях, описано у Горького в пьесе «На дне», и не только у Горького. Спали кто на столе, кто под столом, кто на полу на кухне, кто под железной койкой, так что был выбор - спать на мягком и не на мягком. Укрывались шинелью или пальто, или просто тряпкой.

Больше всего запомнилось, как, лежа на полу, видишь в окне ноги людей. Их очень много, и они очень разные. Основным направлением шагающих был рынок. В Курске было изобилие яблок. Они росли повсюду.

Обувь Даниила Хармса я запомнил на всю жизнь. Даже тогда, когда, казалось бы, ему пора сменить ее фасон на более общепринятый, с ним этого не случилось. Он продолжал ходить в ней до конца пребывания на свободе, если можно было это назвать свободой.

Введенский, наоборот, ничем не выделялся в одежде, но поэзией занимался упорно и в Курске доставлял нам огромное удовольствие, когда мы собирались около одного из сараев и он читал нам свои последние произведения вплоть до импровизаций. Талант его был бесспорен. В нормальное время жизнь отвела бы ему достойное место в поэтическом мире. Несмотря на так называемую «свободу», не так-то легко было ему собрать аудиторию из любителей поэзии. Я уже говорил о том, что наши встречи были частыми и интересными. Потом пришла война, и власти решили, что его прежнее знакомство с условиями изоляции было недостаточно полным, и его вторично репрессировали вместе с Хармсом. Их вместе с другими несчастными доставили в места весьма отдаленные, откуда возврата им больше не было. К сожалению, мне нелегко восстановить все подробности их гибели.

Если что-то и объединяло эту небольшую компанию - Хармс, Введенский, Сафонова - это главным образом детская поэзия, а к этому надо добавить очень талантливые иллюстрации Елены Васильевны к их поэтическим сочинениям. Я уже писал в своих «Основных воспоминаниях», что И.И. Бродский, тогдашний ректор Академии художеств,[5] проявил ко мне склонность и, используя свое положение и влияние среди высокопоставленной знати, постарался вызволить меня из ссылки. Потом уже (несколько позднее) его бескорыстная добродеятельность распространилась на всю остальную нашу группу.

С Ленинградом Е.В. Сафонова рассталась и переехала в Москву. Уже там, в Москве, наше общение с ней было очень тесным.

Со слов Эрбштейна впоследствии я узнал подробности «эвакуации» Хармса и Введенского в начале войны.

 

Возвращение Фалька из Парижа. 1938-1940 гг. 

Мы, художники, уже знали из газет, что Роберт Рафаилович Фальк покидает Францию и едет в Москву. Я не был среди тех, кто его встречал. С ним знаком не был, хотя мне известно, что другие, так же как и я, не знавшие его, с большим волнением отправились на Белорусский вокзал. В это время я получил возможность работать в мастерской художника Соколика, а находилась она в том самом коридоре, где была мастерская Фалька. На этой территории и состоялось наше с ним знакомство.

Он заинтересовался моими работами, я же проявлял огромный интерес к его произведениям, которые он выполнил в Париже и привез с собой в Москву. Его работы были в рулонах, и каждый такой показ доставлял много хлопот и неудобств, ибо рассматривать холсты без подрамников, да еще скрученные, - удовольствие относительное. И, тем не менее, что предстало перед моими глазами и глазами других художников, представилось явлением очень большого порядка.

Это были холсты, каждый из которых был наполнен своеобразной живописной культурой, колоритом, который, пожалуй, никогда до этого не встречался в произведениях русских и советских художников. Монохромная живопись если и могла вызвать какие-то ассоциации, то только с отдельными работами Ларионова.

Было бы слишком легкомысленно сказать, что я тогда как следует разобрался в его творчестве, представленном холстами из Парижа. Только через несколько лет, когда я возвращался к его работам, много раз уже показанным, я глубже и по-настоящему стал понимать их художественную ценность. Его выставка в Московском Доме писателей на улице Воровского, после многих лет отсутствия, вызвала большой интерес специалистов и любителей. Она обстоятельно рецензировалась и считалась подлинным художественным явлением. К сожалению, приходится отметить, что позже его фамилия стала склоняться в числе тех художников, которые критиковались за формализм. Это не могло не отразиться на его положении.

Дело дошло до того, что работы Фалька не приобретались закупочной комиссией, а педагогические занятия (частные уроки) были запрещены и свелись к нулю.

Мне хочется вспомнить один эпизод из его московской жизни. Как-то я засиделся у него в мастерской. В этот вечер должен был быть концерт Рихтера и Дорлиак[6] в Доме ученых на Кропоткинской. Когда мы с ним вышли из дома и направились туда, он пошел не улицами, а дворами. Я его спросил: «Почему мы так идем странно?» Из его уст я услышал следующие слова: «Александр Михайлович Герасимов[7] преследует меня, следит за мной - не даю ли я кому-нибудь частные уроки живописи».

Я был потрясен услышанным и, слушая игру Рихтера, не мог отделаться от мысли - до чего сложна и запутанна жизнь.

В 1956 году я из Москвы переехал в Ленинград. Больше мы с ним не виделись. Его посмертная выставка в зале МОСХа в Ермолаевском переулке, которую я специально посетил, произвела на меня неизгладимое впечатление. Она еще больше раскрыла его лицо как одного из выдающихся художников нашего века, а всего на ней представлено 50 работ. Этот отбор сделан был руками подлинных знатоков современного искусства.

 

Лев Зиновьевич Копелев.[8] 1950 г. 

Пожалуй, в жизни своей, очень богатой событиями разного толка, общением с разным количеством людей, никогда я не встречал более интересного человека, чем Лев Зиновьевич Копелев. Моя встреча с ним была не в тех условиях, о которых можно мечтать. Даже не в таких, которые можно себе представить. И даже не в таких, с которыми хотелось бы сталкиваться.

Был 1950-й год. Меня перевели из лагеря в Инте в Москву, в так называемую «шарашку». Последнее название не стоит искать в любом словаре и в любой энциклопедии. Если расшифровать это слово, то оно означает «закрытый институт, в котором разрабатываются немаловажные проблемы, связанные с последними изысканиями ученых разных направлений». Труженики этого института - заключенные, но не те, которые украли лошадь, ограбили винный ларек и так далее, а те, которые допустили вольность в оценке глобальных и не глобальных явлений нашей жизни. Среди них были очень умные люди, знающие, видные специалисты. Основная тема этого института была криптография.

Меня поместили в камеру на 50 человек с двухъярусными койками. Можно сказать, что это была основная масса, подлинная элита. Но и среди них очень выделялся Копелев. Чем же? Во-первых, своим видом. Это был высокий, представительный мужчина, сильного склада. Черная красивая борода, обрамляющая очень красивое лицо с выразительными черными глазами, черная грива волос, делавшая его похожим не то на цыгана, не то на раввина. Его работа заключалась в том, что он переводил поступающую в институт из разных стран мира литературу по кибернетике, электронике, математике. Он знал восемнадцать языков. Даже руководство института с ним очень считалось. Койка его была обложена большими стопками книг, тех книг, которые он брал себе из закрытой библиотеки, и других, которые по собственной инициативе и по собственным заявкам выписывал из Публичной библиотеки им. Ленина. Если говорить об общем уровне этого человека, то диапазон его был весьма велик: от всех видов литературы, искусства, поэзии и так далее до сложнейших проблем философии. Для характеристики его человеческих качеств, его нравственного облика, хотел бы я привести один эпизод.

Заключенные между собой общались, заходили друг к другу в помещения, где они спали. Но когда появлялся один из «аборигенов» к своему знакомому в нашей комнате, то Копелев грудным своим басом предлагал этому типу удалиться и называл его одним словом: «Провокатор!» Пожалуй, едва ли нашелся бы кто-либо другой, кто отважился бы на такой шаг. К этому следует добавить, что в праздничные дни (7 ноября, 1 мая) его каждый раз изолировали в специзоляторы. Там его содержали как арестанта особого толка, так что можно считать, что он находился одновременно в двух тюрьмах.

 

Тамара Федотова,

Санкт-Петербург, Россия.



[1] Доклад прозвучал на XXIII Международных Шагаловских чтениях в Витебске 16 июня 2013 г.

[2] «Детгиз» - Государственное издательство детской литературы. Было организовано в Ленинграде в 1933 г. и существует до настоящего времени, являясь одним из лучших издательств для детей. Детская книга 1920-х - начала 1930-х гг. открыла множество имен молодых талантливых писателей, поэтов и художников. В 1931г. в «Детгизе» вышли две книги с иллюстрациями С. Гершова: Э. Паперная «Живая пропажа» и Е. Шварц «Особенный день».

[3] Хармс Даниил Иванович (Ивачёв) (1905, Петербург - 1942, Ленинград) - русский писатель и поэт «левого» направления. Один из организаторов театрально-художественно-литературного объединения ОБЭРИУ (Объединение реального искусства), проповедующего абсурдизм, примитивизм и утверждающего, что интересны только бессмысленные явления. Первая публикация - в 1921 г. В 1926 г. был принят в Союз поэтов, в 1932г. сослан в Курск. Повторно репрессирован в Ленинграде в августе 1941 г. Умер в феврале 1942 г. в тюремной больнице в Ленинграде. Реабилитирован в 1956 г. Первые послевоенные публикации стали появляться лишь в самом конце 1980-х гг.

Введенский Александр Иванович (1904, Санкт- Петербург - 1941, Казань?) - русский поэт, детский писатель, драматург. Один из основателей объединения ОБЭРИУ. Первая публикация - в 1922 г. Принят в Союз поэтов в 1924 г. В 1932 г. сослан в Курск как политически неблагонадежный. В 1934 г. вступил в Ленинградский союз поэтов. Арестован повторно в 1941г., умер в поезде. Первая послевоенная публикация состоялась в 1993 г.

Заболоцкий Николай Алексеевич (1903, Казань - 1958, Москва) - русский советский поэт-философ, переводчик грузинской поэзии, «Слова о полку Игореве». Учился и жил с 1920 по 1938 гг. в Ленинграде, участвовал в создании литературной группы ОБЭРИУ. В 1938 г. репрессирован по делу об антисоветской пропаганде и приговорен к пяти годам лагерного заключения. Увлекался живописью П. Филонова, М. Шагала, П. Брейгеля, познакомился с работами К. Циолковского.

[4] Эрбштейн Борис Михайлович (1901 - 1963, Куйбышев) - живописец, график, театральный художник. Начал обучаться рисованию у И.И. Бродского в 1909 г., затем закончил Академию художеств, где учился у К.С. Петрова-Водкина, и Курмасцеп (Курсы мастерства сценических постановок) у В.Э. Мейерхольда. С 1924 г. успешно работал в театрах Ленинграда, Харькова, Казани, Самары. В 1929 г. в Ленинградском академическом театре оперы и балета оформил балет «Красный мак» в постановке Ф.В. Лопухова. В 1932 г. арестован по ст.58-10 УК, сослан в Курск вместе с художниками С. Гершовым, Е. Сафоновой и поэтами Д. Хармсом и А. Введенским, затем переведен в Борисоглебск (с Гершовым) до 1934 г. Вторично репрессирован в сентябре 1941 г. на 10лет (Сиблаг, Красноярский край), освобожден в декабре1947 г. До конца жизни вынужден был жить в Куйбышеве (Самаре), работал театральным художником в Куйбышевском театре оперы и балета.

Сафонова Елена Васильевна (1902, Москва - 1980, Москва) - русская художница, младшая дочь известного дирижера и пианиста В.И. Сафонова. Окончила Вхутеин (1926), живописный факультет студии К. Петрова-Водкина. В 1932 г. сослана в Курск. Реабилитирована в 1958 г. Известна как театральный художник и книжный график, сотрудничала с петроградскими и московскими журналами («Чиж и Ёж» и др.), а также издательствами. Иллюстрировала в основном детскую и юношескую литературу (издано около 25 книг).

[5] Бродский Исаак Израилевич (1895-1939) - живописец, график. С1932 г. профессор, с 1934 г. директор ВАХ (Всесоюзной академии художеств).

[6] Рихтер Святослав Теофилович (1915, Могилев - 1997,Москва) - советский и российский гениально одаренный пианист и общественный деятель. Родился в семье талантливого немецкого пианиста, органиста и композитора Теофила Рихтера. Закончил Московскую филармонию по классу фортепиано (1947). Народный артист СССР (1961), Лауреат Ленинской (1961), Сталинской (1960) и Государственных премий РСФСР (1987) и России (1996). С 1947 г. заинтересовался живописью и имел замечательную коллекцию произведений искусства. С 1945 г. успешно концертировал с женой Ниной Дорлиак. По воспоминаниям современников, это была удивительно гармоничная пара и на сцене, и в жизни.

Дорлиак Нина Львовна (1908, СПб - 1998,Москва) - камерная оперная певица (сопрано). Окончила в 1933 г. Московскую консерваторию, в 1935 г. - аспирантуру при консерватории. Народная артистка СССР (1990), профессор Московской консерватории (с 1947г.).

[7] Герасимов Александр Михайлович (1881, Козлов - 1963, Москва) - советский живописец, первый президент Академии художеств СССР, народный художник СССР (1943), Лауреат четырех Сталинских премий (1941, 1943, 1946, 1949). С конца 1930-х гг. Герасимов - не только живописец, но и официальный руководитель художественной жизни страны.

[8] Копелев Лев Зиновьевич (1912, Киев - 1997, Кельн) - критик, литературовед (германист), диссидент и правозащитник, переводчик, публицист. В 1941 г. добровольно записался в Красную армию, благодаря знанию немецкого языка служил пропагандистом и переводчиком. В 1945 г. арестован и приговорен к 10 годам заключения. В «шарашке» Марфино встретился с Александром Солженицыным, стал прототипом Рубина в его книге «В круге первом». Освобожден в 1954 г., реабилитирован 1956 г. В 1957-1969 гг. преподавал в Московском полиграфическом институте и Институте истории искусств. В 1980 г. лишен советского гражданства. С 1981г. - профессор Вуппертальского университета, позднее - почетный доктор философии Кельнского университета. В 1990 г. восстановлено советское гражданство. Свою жизнь описал в книгах: «И сотвори себе кумира» (1978), «Утоли моя печали» (1981), «Хранить вечно» (конец войны). Писал и печатался на русском и немецком языках.

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 21. 2013.

Витебск, 2013. С. 87-90.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva