Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Людмила Вакар. Елена Гуро и Марк Шагал: соприкосновение поэтических миров



Елена Гуро и Марк Шагал: соприкосновение поэтических миров[1]

 

На первых страницах автобиографической повести «Моя жизнь» Марк Шагал пишет о своих детских увлечениях пением, танцами и поэзией. «Днем и ночью я сочинял стихи. Их хвалили. И я думал: «Пойду в поэты, поступлю....».[2] И хотя филологического образования он не получил, но всегда был дружен с поэтами, а его живописные произведения выделялись лирикой мотива и литературностью. Поэзия обрела в его творчестве живописную форму, стала ее внутренним содержанием. Александр Ромм так характеризует его творчество: «Никто так не сблизил живопись с поэзией, как Шагал. Ибо никто так смело не пользовался до него метафорой, гиперболой, метонимией и не олицетворял, нарушая закон земного притяжения, порывы человеческой души, душевные качества и свойства».[3]

Самое значительное литературное произведение Шагала - повесть «Моя жизнь» - по существу является поэтическими комментариями к его живописи. Этим текстом Шагал создал свой артистический имидж художника-поэта. Именно такой тип творческой личности культивировался в художественной среде Петербурга, и это сближает творчество Марка Шагала и Елены Гуро. Единство поэзии и живописи, как основа художественного метода, характерно для обоих творцов, прошедших на раннем этапе своего творчества через увлечение символизмом и сохранивших свой интерес к содержательному знаку. Об эстетической близости творчества художников говорят их автопортреты с характерной для них декадентской отстраненностью и недовоплощенностью облика («Автопортрет» М. Шагала 1908 г. и «Портрет моей души» Е. Гуро 1912 г.).

 

Е. Гуро. Автопортрет.

Несмотря на то, что нет фактов их личного знакомства, но существование в одной художественной среде приближает их друг к другу. В 1906-1907 гг. Е. Гуро вместе с М. Матюшиным занимались в школе Е.Н. Званцевой у Л. Бакста и могли заходить к нему позже во время обучения там М. Шагала. Как бы там ни было, но в кругу учеников Л. Бакста должно было быть определенное представление о Гуро и ее творчестве, и оно могло быть известно Шагалу, поступившему на обучение в школу Званцевой в 1909 году.

В «Моей жизни» Шагал описывает сон, в котором его мастерскую посещает ангел. Позже этот сюжет художник изобразил на картине «Видение» (1917-1918), которую иногда именуют как «Автопортрет с музой» и связывают образ ангела с Беллой. В контексте литературного текста Шагал простодушно пересказывает сюжет сна в качестве примера своих мечтаний о будущем и как доброе его предзнаменование. Разработка живописного образа имеет более сложную программу, которая благодаря «кубистической» геометрии пространства обретает мистико-символическое прочтение, восходящее к идеалу Абсолютной Женственности, распространенному в поэзии В. Соловьева, М. Волошина, Вяч. Иванова, А. Белого, А. Блока. В символисткой традиции возлюбленная выступает как «живое воплощение совершенства», София, для которой характерна божественная сопричастность, она служит связующим звеном между Творцом и сотворенным миром. В иудаистской традиции это женственный образ Шехины, источника всех сотворенных миров, дающего им жизненную силу. Через нее проходит Божественный Свет и хранит весь мир. На картине Шагала ангел является художнику, как и древним пророкам, в облаке и своим присутствием освящает его мастерскую и творчество.

Любопытно, что ученик М. Матюшина Б. Эндер вспоминает близко к заданному сюжету о своем знакомстве с художницей: «Я отправился к Гуро, чтобы родится поэтом... Как будто не я к ней пришел, а она явилась мне с благой вестью как архангел».[4] Необычность личности Гуро отмечали многие ее современники. В предисловии к сборнику стихов «Трое» М. Матюшин так написал о ней: «Душа ее была слишком нежна, чтобы ломать, слишком велика и благостна, чтобы враждовать с прошлым, и так прозрачна, что с легкостью проходила через самые уплотненные явления мира, самые грубые наросты установленного со своей тихой свечкой большого грядущего света. <...> Вся она, как личность, как художник, как писатель со своими особыми потусторонними путями и в жизни и в искусстве - необычайное, почти непонятное в условиях современности, явление».[5]

Для Гуро Б. Эндер стал прообразом юноши-рыцаря, мечтателя и романтика - главного героя литературных произведений «Осенний сон», «Небесные верблюжата», «Бедный рыцарь». Выступая под разными именами (барон Вильгельм, «Журавлиный барон», Бедный рыцарь) он сохраняет постоянство страдающего, гонимого, нелепого в своей открытости миру героя. Одинокий и непризнанный, он умирает, но для матери остается живым воплощением духа, восставшего против косной материи. В неоконченной повести «Бедный рыцарь» он предстает в виде духа, оставившего небо ради людей. Его ранее земной и неприкаянный образ приобретает вселенские масштабы. В своих заботах о мире он не забывает о своей матери, прилетает к ней и готовит ее к переходу в другой, высший мир. Рыцарство в мистической традиции символизирует путь высшего порядка, который помогает преображению обычного человека в человека духовного.

 

 Е. Гуро. Иллюстрация к книге «Небесные верблюжата».

Среди иллюстраций Гуро к книге «Небесные верблюжата» интересен рисунок сидящего поэта с книгой, над спиной которого распростер крылья ангел. Этот мотив также восходит к романтическо-символистской традиции, в которой творчество трактуется как откровение, ниспосланное с небес. В определенном смысле сюжетная канва литературных произведений Гуро с темой духовного преображения созвучна мистическим  видениям Шагала. Для обоих авторов мотив творчества при помощи посланцев небес является средством для постижения высших истин.

Влияние Елены Гуро на развитие раннего русского авангарда отмечают многие исследователи культуры начала ХХ века. Е. Бобринская подчеркивает одновременно маргинальный и ключевой характер ее роли в становлении русского футуризма, указывая на то, что Гуро не стремилась участвовать в публичных акциях, но при этом оказала влияние на формирование философии нового искусства.[6] И. Строганова, исследуя художественный мир ее первой книги «Шарманка», замечает характерные мотивы полета, «которые можно рассматривать как предощущение потери стабильности в мире, а также как стремление парить, оторвавшись от земли, преодолев ее тяготение, что вело к символизации и к обращению к поэтике сдвига, характерной для авангарда».[7] При этом она пишет, что этот мотив позже был реализован в живописи Шагала, и что таким образом в творчестве обоих художников сказывается влияние Л. Бакста.

Сравнение их творчества приводит к предположению, что стихи Гуро могли быть источником вдохновения для Шагала, и что не только мотив полета, но и другие темы и образы могли быть инспирированы чтением ее текстов. Сборник рассказов, стихов  и пьес «Шарманка» Гуро вышел в 1909 году, но не был реализован и повторно поступил в продажу после ее смерти. В 1912 году выходит ее второй сборник «Осенний сон» и в 1914-м посмертно издается книга «Небесные верблюжата». Все они, а также сборники будетлян «Садок судей» (1910, 1913), «Трое» (1913), «Рыкающий Парнас» (1914) с произведениями Гуро, могли быть известны Шагалу независимо от их личного знакомства.

Мотив полета присутствует в ряде произведений сборника «Шарманка». В миниатюре «Концерт» автор зазывает скрипача покинуть замкнутое пространство белой комнаты и взлететь в небо, полететь над улицей с «нитями длинных фонарей»: «Понесут тебя белые сиянья на лунных крыльях над длинными улицами вверх до кроткого бархата, что мигает сверху синими ресницами».[8] На картине Шагала «Над городом» (1914-1918) художник также стремится унести свою возлюбленную из огороженного длинными заборами провинциального Витебска в открытое небесное пространство мечты и свободы. Их вертикально-горизонтальный полет прочитывается как поэтическая метафора торжества любви и фантазии над повседневностью.

Для творчества Шагала и Гуро характерно изобилие метафор, с которыми авторы обращаются весьма смело, порой возвращая им изначальный смысл. В итоге образ обретает противоположное или несколько зашифрованное, не всегда ясное значение. В творчестве обоих авторов присутствуют персонажи, несущие на головах, плечах посторонние предметы и образы, которые в совокупности иллюстрируют заботы, радости, проблемы своих героев. В миниатюре Гуро «Подражание финляндскому» лирического героя наставляет на праведные дела и предупреждает о возможных ошибках судьба, образ которой не описывается, но соотносится с его мыслями и действиями. «И я вырыл из глубины лесной мою судьбу и понес на плечах. И я вырыл большое счастье, и было, чем хвастаться: И я нес добытое счастье на плечах, и соседи мне удивлялись и снимали шапки».[9] Среди графических работ Гуро обращает внимание рисунок с изображением лежащего артиста с котом 1900-х годов, который можно рассматривать как один из первых примеров обогащения изобразительного образа дополнительными персонажами, раскрывающими его характер. Он предшествует идеограмме, которая скоро станет основой примитивистской стилистики.

Шагал дает множество примеров визуального решения подобной задачи. В «Двойном портрете с бокалом вина» (1914) счастливый художник восседает на плечах своей молодой жены, а их союз сопровождает вверху летящий ангел. В иллюстрациях к «Моей жизни» художник помещает «Автопортрет» с деревенским домом вместо шапки и фигурами родителей, жены и дочери у шеи. Все образы слитно объединены в одну идеограмму его судьбы. В другом рисунке на плече «Учителя Талмуда» изображен юный ученик, превращенный в знак-атрибут профессиональной деятельности персонажа. Подобные сложносочиненные идеограммы позволяют авторам одновременно раскрывать видимое и мыслимое, вводить в изобразительный знак повествование, то есть увеличивать его информативность.

Гротеск, пространственные сдвиги, странные позы персонажей, расчленение тел и всевозможные образы-перевертыши служили для выражения выхода за пределы установленных норм и ценностей. Стихотворение Гуро «Говорил испуганный человек...» исследователи считают одним из первых примеров поэтики сдвига. В нем присутствует ряд мотивов, которые перекликаются с работами Шагала.

Раз я сидел один в пустой комнате,

Шептал мрачно маятник.

Был я стянут мрачными мыслями,

Словно удавленник.

<...>

Сторожил беспощадный завтрашний день:

«Не уйдешь теперь!..»[10]

Эти строки могут быть комментарием к картине Шагала «Часы» (1914), где сидящая у окна маленькая фигура «задвинута» в угол пустой комнаты непропорционально огромными часами, монотонно отсчитывающими время. Экзистенциальная скука и подавленность выражены контрастом объемов и пространственными сдвигами. Гипербола увеличенных часов раскрывает внутреннюю драму потерянного героя. В картинах поздних лет Шагал наделяет часы крыльями, и с помощью этого образа демонстрирует свою свободу над временем и пространством.

Лирического героя данного стихотворения Гуро спасает идея перевертывания предметов, позволяющая преодолеть привычный порядок вещей и обрести свободу:

И вдруг я подумал: если перевернуть,

Вверх ножками стулья и диваны,

Кувырнуть часы?

Пришло б начало новой поры,

Открылись бы страны.

Шагал также любил опрокидывать предметы, создавая образы пространственного и смыслового сдвига. В картине «Желтая комната» (1911) вздыбленный пол, разбросанные стулья и разнонаправленные ритмы движений персонажей создают ритмическую какофонию необычайного происшествия. Художник раскрывает замкнутое пространство комнаты в ночной пейзаж с луной, которая наполняет комнату экспансивным желтым светом. Женщина, с экстатически перевернутой головой, корова, свободно расположившаяся за падающим столом, и устремленный в ночной пейзаж персонаж - все говорит об ирреальности происходящего, о выходе из обыденного круга явлений. 

В финале стихотворения «Говорил испуганный человек...» Гуро вновь возвращается к мотиву полета, позволяющему преодолеть устоявшиеся преграды, и в предпоследней строфе вводит снижающую метафору «талого с навозом снега перемен»:

Ветер талое серое небо рвал,

Ветер по небу летал;

Уничтожил тупики, стены.

Оставался талый с навозом снег

перемены.

Как справедливо отмечает И.Строганова, предполагаемое обновление мира приобретает неоднозначный характер, слово «навоз» наполняет возвышенно романтический мотив грубовато-приземленным смыслом, переворачивает заданный образ.[11] Шагал также часто дополняет космические панорамы и поэтические мотивы своих картин шокирующими деталями. В работе «Над городом» (1914-1918) влюбленные пролетают над Витебском, в топографию которого художник вводит наряду с домами, садами и заборами справляющего нужду обывателя. Автор таким образом убирает границу между «высоким» и «низким», расширяет горизонты художественного образа, делает его многоплановым.

Н. Апчинская пишет, что изображая летающих персонажей, художник реализовывал устойчивые выражения: «летать от счастья», «парить в небесах».[12] В контексте творчества Шагала, у Гуро мотив полета имел множество коннотаций, но чаще всего он ассоциировался с творческим дерзновением и мечтой. Заметим, что именно стихотворение Гуро «Ветрогон, сумасброд, летатель...» стало поэтическим манифестом русского футуризма, в названии которого метафорически зашифровано творческое кредо молодого поколения художников и поэтов: пафос обновления, нарушения правил, свободы творчества. В последнем слове-неологизме «летатель» ассоциативно слышится слово мечтатель. В творчестве Шагала образ поэта часто дополняется крыльями, а состояние творческого откровения передается мотивом полета. Большинство необычных персонажей Шагала прописано в небесном пространстве, и эта небесная топография говорит о его приверженности миру фантазии и поэтического вдохновения. Для Гуро мечта является главным призванием, главным деянием, или как пишет Гуро, деланием творца, которое выделяет его из толпы и которому она в миниатюре «Обещайте» просит не изменять:

«Обещайте

Поклянитесь, далекие и близкие, пишущие на бумаге чернилами, взором на облаках, краской на холсте, поклянитесь никогда не изменять, не клеветать на раз созданное - прекрасное - лицо вашей мечты, будь то дружба, будь то вера в людей или в песни ваши.

Мечта! - вы ей дали жить, - мечта живет, - созданное уже не принадлежит нам, как мы сами уже не принадлежим себе!

Поклянитесь, особенно пишущие на облаках взором, - облака изменяют форму - так легко опорочить их вчерашний лик неверием.

Обещайте, пожалуйста! Обещайте это жизни, обещайте мне это!

Обещайте!»[13]

Обоих художников привлекали образы чудаков, которые наполняли их произведения мечтой и фантастикой. Шагаловскому скрипачу на крыше вполне соответствует лирический герой стихотворения Гуро «Лунная». Совершая прогулку по чердакам, этот «дуралей» «грациозно месяцу... протягивал губы».

Кто-то бродил без конца, без конца,

Танцевал и глядел в окна,

А оттуда мигала ему пустота...

Ха, ха, ха - хохотали стекла...

Можно на крыше заночевать,

Но место есть и на площади![14]

Шагал часто к себе примерял образ «дуралея», ведущего беседу с небом, звездами и луной. В гуашах «Художник перед церковью» (1914), «Художник: на луну» (1917) Шагал рисует себя, преодолевающим в сложных ракурсах земное притяжение и взлетающим в небеса с палитрой в руках. Его взгляд направлен то ли в небо, то ли вовнутрь себя, и сам процесс творения обретает мистический характер. В прозе и стихах Гуро присутствует прямое обращение к небу, подробное описание состояний природы, стремление к слиянию с миром. Шагал и Гуро, также как и другие представители раннего авангарда, видели источник преображения мира не в технике, а в природе, в том числе в человеческой психике, усовершенствование которой позволит обрести новое мироощущение.

 

Рисунок Е. Гуро.

Многие исследователи обращают внимание на способность Гуро вслушиваться и вглядываться в окружающий мир. Широко известно свидетельство М. Матюшина о характере ее работы: «Я всегда поражался ее контакту с природой... Когда она смотрела или слушала, то вся проникалась вниманием, ее интеллект загорался в контексте к воспринимаемому. Она как бы знала «тайны» вещей и умела переводить их в слово и рисунок».[15] Душевную открытость и устремленность в мир художница пластически выразила в своем профильном автопортрете, удачно сочетая выразительную линию силуэта лица и множество легких росчерков, придающих динамику образу. Это же состояние наблюдаем в ее акварельном листе «Олененок» (1909), но художница усилила ощущение порыва за счет смещения изображения в правый угол, при котором открывшееся пространство воспринимается безграничным. Заметим, что образ олененка для Гуро является таким же замещающим автора символом, как изображение коровы или лошадки у Шагала. Этот образ помогает художнице соотносить себя с природой, чувствовать себя ее частицей. Расположение персонажа на границе изображения, и вследствие этого его фрагментарность, позволяют автору подчеркнуть погруженность его в среду, и перенести акцент с персонажа на переживание некой тайны, ожидание или предчувствие чего-то скрытого.

Близкое композиционное решение наблюдаем у Шагала в картине «Окно на даче. Заольша» (1915). В природу, в плотную стену леса заворожено глядят Белла и Марк, профили которых обрамляют окно с белой занавеской, приоткрывающей пейзаж с высокими березами. Через окно природа витальными энергиями проникает в дом, небесной лазурью заполняет все его заольшанские интерьеры (1917-1918). Пространство комнат раздвинуто и подано в неожиданных ракурсах, фигура человека неоправданно малых размеров. Эти композиционные сдвиги позволяют художнику передать необыкновенное в обыденной обстановке. Многочисленные загородные дачные сюжеты в литературных произведениях Гуро и в живописи Шагала полны чудес. Оба автора культивировали детский взгляд на мир и свойственную ему веру в волшебство.

В пьесе «В закрытой чаше» Гуро сказочный персонаж Звездокопатель обладает способностью видеть душу вещей. Его устами Гуро сообщает: «Глубоко во всех вещичках притаились их таинственные душонки - и подслушивают мысли: крылечки, столбики, перильца... Глубоко в зеленых листьях притаилась душа дранковой крыши, прежняя старая душа, а под самой крышей смеется чердак; интересно - что он поделывает днем. - У него, должно быть, шаловливый глазок».[16]

В картине «Дом с зеленым глазом» (1944) Шагала широко раскрытое око чердака обозревает деревенский пейзаж со сценой доения коровы, привнося в повседневное занятие глубокое метафизическое переживание. В творчестве обоих авторов элементы фантастики преображают природу и весь материальный мир, раскрывают присутствие в нем Высшего начала. По убеждению Гуро, способность видеть души вещей свойственна поэтам и художникам, что делает их избранными.

Для Гуро характерна полная погруженность в процесс собеседования с натурой и одновременного созидания. Рассуждая о сущности творчества, художница писала: «Истинное творчество происходит на гораздо большей глубине, чем обыкновенно принято это считать в каждодневном обиходе литераторов и художников. Не в момент делания часто происходит оно, но в момент ничего неделания и созерцания, и делание только воплощение уже совершившегося в душе, необходимое для его жизни тело. И ужасно легко из-за предрассудка делания прервать, спугнуть созерцание».[17]

Своеобразной иллюстрацией этому утверждению Гуро может быть картина Шагала «Поэт в деревне» (1915). Художник написал себя приникшим к земле, словно в неком сотворчестве с ней. Прикрытые глаза художника говорят о погруженности во внутреннее созерцание. В «Моей жизни» Шагал признается: «Вообще люблю лежать, уткнувшись в землю, шептать ей свои горести и мольбы».[18] Поэт из сказки Гуро «Пир земли» также обращается с просьбой к земле: «Земля моя, скажи мне, что берешь меня себе, и я соберу его для тебя, и цветы, пока они не завяли. Скажи, что я посвящен тебе, что это правда».[19]

Гуро, как и многие деятели культуры начала ХХ века, была увлечена идеями спиритуализма и его центральной концепцией магнетизма, согласно которой между человеком, природой и предметным миром существует невидимая сила притяжения. Ощутить ее можно в состоянии внутреннего созерцания. В дневнике она писала: «Только душа очутится в примолкнувшем чистом воздухе - от нее натягиваются нити к другим однородным...».[20] В картине Шагала «Я и деревня» (1911) профили художника и коровы, символизирующей природу, застыли в молчаливом любовании друг другом. Особая энергетика их взгляда подчеркнута пунктирной линией. В руках вдохновенный художник держит букет-деревце. Пантеизм Шагала также содержал в себе признаки системы магнетизма.

При внимательном прочтении и созерцании произведений Елены Гуро и Марка Шагала между ними натягиваются невидимые силы притяжения. Их связывает визионерский характер творчества, культивирование детского мировосприятия и волшебно-сказочная поэтика.

Людмила Вакар,

кандидат искусствоведения,

Витебск, Беларусь.

 



[1] Доклад прозвучал на XXIII Международных Шагалвоских чтениях в Витебске 16 июня 2013 г.

[2] Шагал М. Моя жизнь. Пер. с французского Н. Мавлевич. СПб: Азбука, 2000. С. 108.

[3] Разные роли Марка Шагала. Из воспоминаний Александра Ромма. Вступление, публикация и примечания Александры Шатских // Независимая газета. 1992. 30 декабря. С. 5.

[4] Елена Гуро, поэт и художник, 1877-1913. Живопись. Графика. Рисунки. Книги. Каталог выставки. Государственный музей истории Санкт-Петербурга и др. СПб.: Мифрил, 1994. С. 58.

[5] [Матюшин]. От издателей // Трое. Спб., 1913. С. 3-4. Цит. по: Крусанов А.В. Русский авангард. 1907-1932 (Исторический обзор). В 3 т. Т. 1. Боевое десятилетие. Кн. 2. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 265-266.

[6] Бобринская Е. Слово и изображение в творчестве Е. Гуро и А. Крученых // Бобринская Е. Русский авангард: истоки и метаморфозы. М.: Пятая страна, 2003. С. 184.

[7] Строганова И. А. Художественный мир «Шарманки» Елены Гуро в контексте философско-эстетических исканий Серебряного века. Диссертация кандидата филологических наук. М.: РГБ, 2005. Электронный ресурс: http: // diss.rsl. ru /diss/05/0074/050074035.pdf. C. 27.

[8] Гуро Е. Концерт // http://elenaguro.narod.ru/sharm.html - 10.01. 2013.

[9] Гуро Е. Подражание финляндскому // http://elenaguro.narod.ru/sharm.html - 10.01.2013.

[10] Гуро Е. Говорил испуганный человек.... // http://elenaguro.narod.ru/sharm.html - 10.01.2013.

[11] Строганова И.А. Художественный мир «Шарманки» Елены Гуро в контексте философско-эстетических исканий Серебряного века. C. 144.

[12] Апчинская Н.В. Марк Шагал. Графика. М.: Советский художник, 1990. С. 17.

[13] Гуро Е. Обещайте // http://www.rulit.net/books/nebesnye-verblyuzhata-izbrannoe-read-204740-40.html - 08.06.2013.

[14] Гуро Е. Лунная // http://elenaguro.narod.ru/sharm.html - 10.01.2013.

[15] Матюшин М. Русские кубофутуристы // Гуро Е. Небесные верблюжата. Ростов-на-Дону, 1993. С. 269.

[16] Гуро Е. В закрытой чаше // http://elenaguro.narod.ru/sharm.html - 10.01.2013.

[17] Гуро Е.Г. Из писем М. Матюшину. 1907. ЦГАЛИ, ф. 134, оп. 1, ед. хр. 44. Цит. по: Неизвестный русский авангард в музеях и частных собраниях. Автор-составитель А.Д. Сарабьянов. М.: Советский художник, 1992. С. 80.

[18] Шагал М. Моя жизнь. С. 160.

[19] Гуро Е. Пир земли // http://ruslit.traumlibrary.net/book/guro-nebesnie/guro-nebesnie.html#work006059 - 01.06.2013.

[20] Гуро Е. Дневник // Guro E/ Selected Prose and poetry/ Stockholm. 1988 P. 61. Цит. по: Бобринская Е. Русский авангард: истоки и метаморфозы. С. 145.

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 21. 2013.

Витебск, 2013. С. 59-64.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva