Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Ян Брук. Марк Шагал и Александр Ромм



Ян Брук. Марк Шагал и Александр Ромм.

Письма М.Шагала к А. Ромму. 1910 - 1915*

 

О существовании связки юношеских писем Шагала к Александру Ромму исследователям известно давно (с 1957 г. они хранятся в Отделе рукописей Государственной Третьяковской галереи) (1) - на них ссылаются, их частично цитируют. Однако случилось так, что до сих пор письма эти не опубликованы и не откомментированы. Между тем они представляют исключительный интерес - и как превосходные куски живого шагаловского текста, и как надежный источник, позволяющий уточнить некоторые моменты его творческой биографии. Всего писем 17, годы их написания - 1910, 1911 и 1915. К 1910-му относятся 11 писем: 4 из Нарвы, одно из Петербурга и 6 из Витебска; 1911-м датируются 5 писем: одно из Берлина и 4 из Парижа. Последнее послано в 1915-м из Витебска. (2) В кругу этих материалов находятся также 3 шагаловских стихотворения, посвященные Ромму, и переписанное Шагалом письмо к нему Л. С. Бакста, отправленное в ноябре 1910-го из Парижа в Витебск.

Ответных писем Ромма не сохранилось. Судя по упоминаниям Шагала, их было, по меньшей мере, 20. В ту пору Ромм - ближайший из друзей Шагала, пожалуй, единственный, кому он мог адресовать свои «распластывающиеся излияния» [2].

Их тесные связи продолжались в Витебске в 1918-1920 годах - этот период достаточно хорошо освещен в литературе. Приехав в Витебск в сентябре 1918-го в качестве комиссара по делам искусств, Шагал уже в октябре утверждает Ромма председателем комиссии по украшению города к первой годовщине революции. По эскизу Ромма Шагал исполняет панно «Разрушение Вандомской колонны». В 1919-1920 годах Ромм совместно с Шагалом участвует в открытии Народной художественной школы, содействует созданию Витебского музея, преподает в Художественно-практическом институте историю искусств. После отъезда Шагала из Витебска в Москву в июле 1920-го его должность - заведующий музейной секцией и секцией ИЗО - передана Ромму. С этого момента отношения между ними прерываются. Показательно, что Шагал ни словом не упоминает о Ромме в книге «Моя жизнь». Ромм, трижды побывав за границей в середине 1920-х в качестве переводчика ЦК Союза работников просвещения, не ищет встреч с Шагалом - в ту пору это было еще возможно: в 1927-м Шагала в Париже посещает Виктор Мидлер, а в 1928-м - Абрам Эфрос.

В 1944 г. в эвакуации во Фрунзе Ромм пишет «в стол» серию статей «Еврейские художники в СССР». Главная среди них - воспоминания о Шагале, быть может, одно из самых резких, нелицеприятных, пристрастных и одновременно незабываемо ярких свидетельств о художнике. (3)

Они познакомились осенью 1909 г. в петербургской школе Е. Н. Званцевой. Шагал был новичком, Ромм уже проучился год. Оба углубленные в себя, рассеянные, малообщительные, они приметили друг друга: «далекий юноша, которого я мало знал и которому в знак согласия так просто улыбался» [2], - вспоминает Шагал их первую встречу.

Они были ровесниками (Ромм на полгода старше Шагала), оба с детства страстно увлекались рисованием. Это, кажется, все, что их объединяло. В остальном они были решительно несхожи. Их глубоко разделяло происхождение и воспитание. Шагал - витебский простолюдин, долго и трудно, по собственному признанию, изживавший в себе комплекс «голодранца с Покровской». (4) Ромм из респектабельной еврейской семьи. (5) Его отец Георгий Давыдович был известным в Петербурге и Вильне хирургом. Мать Софья Евсеевна занималась литературой, знала языки, училась пению в Венской консерватории и в Париже у Полины Виардо, встречалась с И. С. Тургеневым, о котором опубликовала воспоминания. (6)

В пору их знакомства Александр учился на юридическом факультете Петербургского университета, блестяще владел пятью языками - Шагал благоговел перед его образованностью. Зато у Шагала была более основательная художественная подготовка - за его плечами к этому времени кроме уроков у Ю. М. Пэна в Витебске было двухлетнее пребывание в петербургской школе Общества поощрения художеств.

Из частных художественных заведений Петербурга - студий Я. Ф. Ционглинского, Л. Е. Дмитриева-Кавказского, С. М. Зейденберга, Я. С. Гольдблата - школа Званцевой была, несомненно, самой передовой. Она находилась в сфере художественных идей «Мира искусства». При том, что рисунок вел М. В. Добужинский, ключевой фигурой был Л. С. Бакст, преподававший живопись, - неслучайно школу Званцевой нередко называли академией Бакста.

Это была школа живописи по преимуществу. Равнодушие к цвету считалось немыслимым пороком. «Графика», «рисуночно», «обложка Jugend», «Мюнхен» в школьном обиходе были ругательными словами. Картин почти не писали, господствовал этюд. Работали по принципу: «Пусть будет маленький кусок, но живой». (7) Художник определялся как человек, который все вещи видит в первый раз. Бакст проповедовал, что «новое искусство не выносит утонченного - оно пресытилось им». (8) Одним из первых он поддержал французских фовистов и указал ученикам на Матисса, отозвавшись о нем: «Скоро и хорошо». (9)

Приход к Баксту представлялся Шагалу чем-то невероятным - Бакст олицетворял для него Европу, Париж. Позже Шагал напишет, что встреча с Бакстом никогда не изгладится из его памяти, и что мнение Бакста он признавал для себя решающим. (10) Бакст благоволил Шагалу, хотя был к нему строг. Есть свидетельство, что Бакст вносил за Шагала плату в школу - выкладывать 30 рублей в месяц для нищего Шагала было недоступно. (11)

Появление Шагала в классе стало событием. Он не вызвал к себе особого расположения, однако для всех была очевидна его даровитость. По свидетельству Юлии Оболенской, соученицы Шагала, автора замечательных неопубликованных воспоминаний о школе Бакста, хранящихся в Государственной Третьяковской галерее, «Шагал дебютировал в школе этюдом роз на желтом фоне - его домашняя работа. Этюды его в классе были незначительны, но домашние работы постоянно служили предметом обсуждения на пятницах». (12)

Можно думать, что к числу учебных постановок, выполненных у Бакста, относится холст «Красная сидящая натурщица» (частное собрание, Лондон). Традиционно датируемый 1908-м годом, он все же, вероятно, написан не в школе Общества поощрения художеств, где в тот год Шагал занимался в рисовальном классе Г. М. Бобровского, (13) а у Бакста, то есть в 1909-1910 гг. Монументально-примитивистский строй, подчеркнутая фрагментарность (фигура взята «от бровей до щиколоток»), фовистская красочность, наконец, сам тип натурщицы, отмеченный грубоватостью пропорций, - все это характерная стилистика, культивируемая в бакстовском классе. (14)

Выполняя учебные задания, Шагал тяготеет к картине. Ему тесно в границах этюда и наброска. Ему даровано картинное мышление, как певцу - поставленный от природы голос. Ромм свидетельствует: «Другие только вздыхали по картине, длительно готовились к ней. У него же все получалось «картинно», даже этюдик красных ног натурщицы или апельсинчик с фикусом». (15) К этому времени уже написаны «Похороны» (1908) и «Свадьба» (1909, частное собрание, Цюрих) - картины, сделавшие имя Шагала известным.

Бакст не разделял «картиномании» Шагала, его смущали шагаловские алогизмы. Воспитывая новую породу молодых русских «дикарей», сродни французским фовистам, он все же полагал, что для художника высшим образцом должна оставаться натура, и даже к Врубелю относился не с полным доверием, не прощая ему «недоделанности и эффектничанья». (16) Оболенская вспоминает, как однажды Шагал показал в классе картину, изображающую скрипача, сидящего со своей скрипкой на вершине горы, и как Бакст никак не мог примириться с тем, каким образом скрипач втащил такой большой стул на такую гору. (17) И, тем не менее, на отчетной выставке школы, открывшейся 20 апреля 1910 г. в редакции журнала «Аполлон», Шагал был представлен двумя картинами: «Похороны» и «Обед». Описание второй картины оставила Оболенская: «<...> кривой домик с зеленой крышей, косое деревцо, а перед ними с горшком и ложкой в руках сидит человек в сером. Фон земли лиловатый, вся вещь, по-видимому, неяркая». (18)

Отчетная выставка подводила итог четырехлетней деятельности школы под руководством Бакста. Экспозиция состояла из 100 ученических классных и домашних работ и, в соответствии с педагогическими принципами Бакста, была анонимной: каталог включал лишь перечень названий произведений без указаний имен авторов. Бакст не присутствовал на открытии выставки - к этому времени вопрос о его переезде в Париж был решен, и 17 апреля он покинул Петербург. (19)

Шагалу выставка стоила мучительных волнений. Спустя две недели после открытия он все еще одержим кошмарными видениями. «Мне приснился сегодня проклятый насмешливый и неподдельный сон: «не вышло», - пишет он Ромму. - Я похолодел от счастья и обезобразил гримасой свое лицо, когда увидел, что это лишь сон». Однажды на выставке с ним случился едва ли не нервный срыв и, как Шагал пишет Ромму, чтобы придти в себя, он бросился в Эрмитаж «пить "нектар" у бездумного Фра-Аджелико и преклоняться перед лукавым Кранахом» [1]. В музее ему всегда дышалось легко. Он относился к старым мастерам без подчеркнутого пиетета, но с душевным умилением, как к родне, как к давно ушедшим друзьям: «Их молитвы сливались с моими. Их картины освещали мою младенческую физиономию». (20)

В первых числах мая Шагал уехал в Нарву. О нарвском эпизоде известно мало - кое-что проясняют письма к Ромму, собственно, с этого момента и начинается переписка. Шагал попал в Нарву по приглашению Наума Семеновича Гермонта, богатого коммерсанта, владельца Нарвского лесопильного завода и лесоторговой компании в Петербурге. Активный член петербургской еврейской общины, Гермонт занимался благотворительностью: по свидетельству Ромма, он выплачивал субсидию Шагалу. (21) Гермонт узнал о нем от своего зятя Григория Абрамовича Гольдберга, известного петербургского адвоката, принимавшего деятельное участие в судьбе молодого Шагала, - Гольдберг был женат на дочери Гермонта. Под Нарвой у Гермонта было имение на берегу залива - в книге «Моя жизнь» Шагал вспоминает «просторные комнаты, тенистые деревья на морском берегу и милых женщин: жену адвоката и ее сестру Гермонт». (22)

Среди шагаловских рисунков, хранящихся в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, есть акварель «Комната художника в Нарве». Снабженная двумя разновременными авторскими датами - 1908 и 1910 - она включена в каталог под двойной датой: 1908/10. (23) Нет сомнения, что она выполнена летом 1910 г. Ученическая по исполнению, она интересна как автобиографическое признание: она передает ту атмосферу пуританской простоты и богемной запущенности, в которой жил молодой Шагал. Так было и в Нарве, и в Витебске, и в Париже. «Вхожу, бросаюсь на кровать. Вокруг все то же: картины по стенам, неровный пол, убогий стол и стул, и везде пылища». (24) На нарвской акварели стены комнаты завешаны картинами, их более 20 - это те самые этюды, о которых Шагал пишет Ромму, что не удовлетворен ими, ибо выглядит в них «трубочистом» и выходит совсем не то, чего хотел бы; но он не отчаивается: «постараемся - посмотрим» [2, 4].

По-видимому, в Нарве написан холст «Дом в аллее» (Центр Помпиду, Париж). Он подписан и имеет авторскую дату: 1908, но подпись и дата позднейшие. Как показывает акварель из собрания ГМИИ, по прошествии лет Шагал порядком подзабыл непродолжительный нарвский эпизод и относил его то ли к 1908-му, то ли к 1910-му году. Если исходить из проставленной на холсте даты, пейзаж написан летом 1908-го в Витебске. Однако, он, конечно, мало похож на витебские виды. Парковый мотив - высокие тенистые деревья, утрамбованная розовым песком аллея, в глубине клумба или куртина, за нею небольшой летний дом с верандой и характерным - совсем не витебским - многостворчатым окном, наконец, та самая глухая, темная живопись, по поводу которой Шагал пишет Ромму, что надобно «очищать палитру» [4] - все это побуждает связывать эту работу с Нарвой и, соответственно, относить к 1910 г.

Лето 1910-го - трудный момент в жизни Шагала. Он полон душевного смятения, причина которого - отъезд Бакста из Петербурга и проистекающая от этого неясность его (Шагала) дальнейшей судьбы. Перед отъездом у них был разговор о возможной поездке с Бакстом в Париж. В последних числах апреля Шагал шлет вдогонку Баксту письмо и, начиная с первых чисел мая, с нетерпением ждет ответа. Молчание Бакста ранит его, он воспринимает это как предательство. В эти дни переписка с Роммом - «единственное утешение после то долгих, то коротких дней тоски, а иногда работы» [4].

Шагал вернулся из Нарвы в Петербург в первых числах июля 1910 г. Он надеялся коротко повидаться с Роммом в Усиккирко, где тот жил на даче, но это не удалось, и 7 июля Шагал отбыл из Петербурга в Витебск. Он и сам не знал, что это - выезд на каникулы или окончательный отъезд? Его будущее должно было решить письмо Бакста. Меж тем ответа не было.

Осенью в Витебске Шагал переживает острый приступ отчаяния. В школе Званцевой начинаются занятия, к руководству живописным классом пришел К. С. Петров-Водкин, которого Бакст оставил вместо себя. Шагал решает не возвращаться. Он посылает Баксту второе письмо - «такого никогда еще не писал по своей жестокости», - сообщает он Ромму (правда, два последних слова зачеркивает) [8]. Вероятно, по его просьбе к Баксту обращается и Пэн, спрашивая о будущности своего бывшего ученика.

С приходом Петрова-Водкина школа раскололась: часть учеников переходит к нему, часть сохраняет верность Баксту. Ромм начинает работать с Петровым-Водкиным. Шагал поначалу встречает это известие с настороженностью, но затем испытывает к Петрову-Водкину возрастающий интерес. Он видит в нем значительного мастера. «Я чувствовал, что Петров-Водкин художник хороший, - пишет он Ромму. - Это было видно в его главных работах... несомненно вдумчив, тонок (хотя иной раз груб)» [10]. Но для Шагала это момент положительный. Он убежден, что строгость Петрова-Водкина может оказаться полезной для бакстовских учеников, «захлебнувшихся, - как он пишет Ромму, - в предустановленной сладко упрощенной красоте» [10]. Можно думать, что увлечение Петровым-Водкиным сказалось и в его творчестве - во всяком случае, в таких работах 1910-1911 гг., как гуашь «Адам и Ева» (семейная коллекция, Париж) или рисунок «Стоящий обнаженный» на обороте листа «Читающий юноша (брат Давид)» (ГМИИ), ощутима оглядка на композиционные и рисуночные приемы Петрова-Водкина, перекличка с рисунками и картиной «Играющие мальчики» (закончена в 1911 г.).

Шагал остается в Витебске до конца 1910 - начала 1911 гг. Он находит в себе силы выйти из кризиса и приступает к работе. Подробностей Ромму он не сообщает, но упоминает: «Всё планы, мысли какие-то...» [10]. Он много занимается рисунком - именно к этой поре относится значительная часть листов, которые традиционно считаются созданными уже в Париже - по памяти и в воспоминание о Витебске. В действительности это не рисунки-воспоминания, но рисунки-документы, выполненные с натуры, своего рода графические дневники. Это и портреты домочадцев - матери и брата Давида, и набросок «Старуха за чтением», близкий по типажу к картинам Пэна (ГМИИ), и зарисовки витебских и лиозненских интерьеров: «Наша столовая» (Музей современного искусства, Париж), «Наша спальня», «Зал в доме Теи Брахман», «В комнате (у деда в Лиозно)» (все - ГМИИ), «Лавка в Лиозно» (Центр Помпиду, Париж). Некоторые из этих листов имеют позднейшую авторскую дату: 1911, однако исследователями давно отмечено, что поздние шагаловские даты, проставленные по памяти, иногда спустя много лет после создания вещей, зачастую обозначают не год исполнения, но период творчества: «так, например, "1911" может означать весь парижский период 1910-1914 годов». (25)

Из живописных работ в Витебске в ту пору исполнены гуашь «Мясник» (ГТГ), сохранившая - редкий случай - изначальную подпись по-русски; картины «Суббота» (Музей Людвига, Кельн) и «Рождение» (Цюрих). Можно думать, что 1910 г. следует датировать известный живописный портрет Беллы «Моя невеста в черных перчатках» (Базель), относимый согласно авторской дате (также позднейшей) к 1909-му. Шагал познакомился с Беллой летом 1909 г. и сблизился, проведя в Витебске полгода, в 1910-м. В письме к Ромму, скрывая ее имя под инициалом «Р» (Розенфельд) и рассуждая о том, что «женщины совсем не так тупы и ограничены», Шагал отзывается о Белле как о натуре исключительной: «Богатство прошедших и современных опытов мимо ее не проходит и сама питает некоторую любовь к литературе <...>, философии и другим отделам искусства» [10]. Базельский холст вряд ли исполнен в 1909 г. - в это время Шагал и Белла едва знакомы, она еще не была его невестой. 1909-м датируется самый ранний из известных ее портретов - набросок, определенный самим художником как карикатура (авторская надпись: «Карикатура Берты», ГМИИ). Трудно себе представить, чтобы этот робкий рисунок и уверенно срежиссированный холст были созданы одновременно. В пользу новой датировки может свидетельствовать и тот факт, что базельский портрет изображен на картине «Мастерская» (Музей современного искусства, Париж), датируемой 1910 г. Он висит на стене, среди немногих, надо думать, недавно сработанных холстов. Эта скромно обставленная, но уютная и жилая комната - вряд ли парижская мастерская. (Шагал пишет Ромму, что по приезде в Париж не имел «порядочного» жилья, квартировал в дешевых меблированных комнатах [13]). А если это так, то перед нами витебская мастерская Шагала - та самая темная, в одно окно комната, которую он, как сам вспоминает, снимал в своем же дворе на Покровской у Явичей и куда осенью («прижимая к груди большой букет из веток и ягод рябины») к нему приходила Белла («уже почти моя невеста») и позировала ему обнаженной. (26)

Последнее письмо Ромму из Витебска написано, по-видимому, в ноябре-декабре 1910 г. Шагал просит Ромма посетить петербургские выставки: Николая Тархова и 7-ю выставку «Нового общества художников» - обе проходили в ноябре-декабре 1910-го. Его собственные планы на тот момент неясны и причудливы. Под впечатлением от смерти Л. Н. Толстого (Толстой умер 7/20 ноября 1910 г., Шагал узнал об этом в Витебске), он бросает фразу: не написать ли картину «Смерть Толстого», а в ней «прародительницей изобразить Софию Андреевну». В то же время он обдумывает предложение Ромма, который советует ему попробовать себя в качестве художника-карикатуриста в журнале «Сатирикон». Эта идея кажется Шагалу приемлемой - он пишет Ромму, что ценит этот журнал, порою вечерами сам «возвышенно» смеется над его страницами, с симпатией относится к сотрудникам-художникам и, хотя решительно не умеет «карикатурить», все же готов прислать в редакцию несколько своих рисунков: «они ведь не юдофобы... (а я не юдофил...)» [11].

В это время приходит письмо от Бакста. Оно все ставит на свои места. Шагал переписывает его для Ромма, благодаря чему известен полный текст [11]. Бакст говорит Шагалу о нескольких основополагающих для него в тот момент вещах. Он указывает на то, что ему представляется наиболее ценным в шагаловском творчестве: «В Ваших работах мне более всего нравится именно та провинция, которая вокруг Вас». Он советует Шагалу ни у кого не искать одобрения, писать искренне, доводя вещи до собственного идеала: «Этот материал Вам же потом пригодится». Бакст обещает свою помощь и поддержку: «Помните - я Вас помню - ничего не забываю, Вас не забываю и стараюсь поступать целесообразно». Бакст сообщает, что в скором времени собирается быть в Петербурге (возможно, он планировал свой приезд в связи с подготовкой первой выставки обновленного «Мира искусства» - она открылась 28 декабря 1910 г.). Письмо Бакста помогает Шагалу определиться в планах - он решает возвратиться в Петербург, чтобы оттуда ехать в Париж.

Шагал приехал в Петербург в декабре 1910 или в начале 1911 г. Он не виделся с Роммом полгода и потому часто бывает в его доме на Николаевской улице. В один из таких приходов исполнен рисунок «Мой товарищ рисует» (Музей современного искусства, Париж), изображающий Александра за мольбертом, Софью Евсеевну и двух младших братьев Ромма Евсея и Владимира. За окном - Николаевская улица, на мольберте - композиция а la Петров-Водкин с обнаженными фигурами на первом плане и парусником в глубине (по-видимому, это картина «Купание», которая значится в собственноручном списке работ Ромма под 1911 г.). (27)

В это короткое петербургское пребывание Шагал пытается навести мосты с «левым» искусством - с обществом «Союз молодежи», представлявшим основные направления русского авангарда: от постимпрессионизма до беспредметничества. Шагал участвует во 2-й выставке «Союза молодежи», открывшейся в апреле 1911 г. Это было его второе публичное выступление после выставки в редакции журнала «Аполлон» и первый опыт контакта с «левыми». Как и последующие, он оказался неудачен. Спустя полгода, в письме к Александру Бенуа Шагал вспоминал, как его «огорчили» в «Союзе молодежи», «не взяв то, что было нужно, еще, кроме того, оскорбя». (28) Шагал, по-видимому, так и не побывал на самой выставке - уже будучи в Париже, он просит Ромма сообщить ее адрес, пойти туда, «где поныне еще, быть может, висит мой хладный труп», и вообще, как он выражается, взять на себя роль его «секунданта» на этой выставке [13].

Пять коротких посланий-открыток к Ромму из Парижа не содержат ничего принципиально нового, скорее, уточняют известное. Однако они заставляют пересмотреть дату приезда Шагала в Париж - перенести ее с августа 1910 г. на май 1911-го. Нельзя не отметить, что это противоречит некоторым высказываниям Шагала, заявлявшего, что он живет в Париже с 1910 г. Однако можно напомнить, что на этот счет он делал и другое заявление: в неопубликованных «Сведениях о себе», написанных в 1921 г. для Русского музея по просьбе П. И. Нерадовского, Шагал относит свой приезд в Париж к 1911 г. (29)

Так или иначе, но первое заграничное послание к Ромму - открытка из Берлина - имеет почтовый штемпель 11 мая 1911 г. (по новому стилю). Шагал пишет, что приехал только вчера, предполагает задержаться, ибо «адски устал», в дороге «спал адски», сегодня же собирается посетить Национальную галерею и Фридрих-музеум, после чего отправляется в Париж, до которого езды 36 часов [12].

Три открытки из Парижа - майские и июньские 1911 г. Шагал еще не устроен, взбудоражен, но уже бродил по городу, видел Пантеон, гулял в закатный час по набережной Сены, побывал в Лувре и Люксембургском музее. «Венера Милосская чуть не убила меня», - признается он Ромму; из живописцев наибольшее впечатление произвели «божественные» Делакруа и Эдуард Мане - прежде всего «Олимпия» [13]. Он посещает «Салон независимых» (и сообщает, что тот закрывается 30 июня), выставки Ван-Донгена в галерее Бернхейма и Мориса Дени. Несколько раз он побывал на дягилевских балетных спектаклях - в июне 1911-го заканчивался третий «русский сезон»: шли «Видение розы», «Нарцисс» и «Петрушка».

По-видимому, еще в Петербурге Шагал и Ромм договорились о встрече в Париже. Шагал ждет Ромма в 10-х числах июня и просит привезти все то, что еще остается в Петербурге, - картины и рисунки, хранящиеся у Г. А. Гольдберга, предварительно показав их М. М. Винаверу [14]. Ромм приехал, по-видимому, в конце июня 1911 г. Он остановился в предместье Лозер, куда к нему прибыл Шагал. «Мы делили ложе, - вспоминает Ромм, - и это вызвало даже сплетни парижан, современников автора "Содома и Гоморры"». (30) Оба много работали. Ромм пишет живописные портреты (из них он наиболее ценил «Портрет Ивон», который позже был передан в Виленский еврейский музей, ныне - в Национальном художественном музее Беларуси, Минск), делает графические зарисовки парижских кафе, уличных сцен, положившие начало его серии «Запад», разрабатывавшейся на протяжении многих лет. У Шагала 1911 г. помечены десятки произведений: от графических набросков до крупных холстов, в их числе гуашный портрет Ромма, некогда подаренный Шагалом самому Ромму (ныне Охара Гэлэри, Курашики, Япония).

Ромм вспоминает, что осенью 1911 г. Шагал отважился предложить свои вещи в «Осенний салон». Ни одно из дюжины полотен не было принято. Ромм уезжает из Парижа, оставив Шагала в состоянии нервной депрессии. Шагалу необходимо выставиться как для себя самого, так и в порядке отчета для тех, кто субсидирует его жизнь в Париже. Он решает выставляться в России, на сей раз не с «левыми», но в «Мире искусства». Преодолев робость, Шагал пишет к Александру Бенуа. Он обращается к нему как к критику, которого «ценит за его художественную прямоту», и как к человеку, который близко понимает «даже того, кто не все в состоянии сказать». (31) Шагал просит разрешения участвовать в ближайшей экспозиции «Мира искусства» и, по-видимому, получив согласие, посылает в ноябре 1911 г. в Петербург на имя Константина Кандаурова, устроителя выставок «Мира искусства», письмо с зарисовками трех картин, предназначенных для экспозиции: «Внутренность дома (Рождение)», 1911 (Чикаго); «Интерьер II», 1911 (частное собрание, Крефельд) и «Похороны». (32) Из трех работ была принята лишь одна - картина «Похороны» экспонировалась на выставке «Мира искусства» в Петербурге в январе 1912 г. (33)

Последняя открытка к Ромму из Парижа датируется декабрем 1911 г. Шагал сообщает о текущих новостях - об открытии студии под руководством Анри Ле Фоконье и о двух готовящихся выставках: футуристов (это та самая знаменитая экспозиция 1912 г., после которой футуризм вышел на мировую художественную арену) и об очередном «Салоне независимых», куда Шагал уже послал три работы, из которых одна по цензурным соображениям была отклонена [16]. (Возможно, это картина «России, ослам и другим», над которой Шагал, по свидетельству Ромма, работал осенью 1911-го, перед отъездом Ромма из Парижа). (34)

На этом переписка Шагала и Ромма на несколько лет прерывается, но их встречи продолжаются. Ромм во второй раз приезжает в Париж, по-видимому, в конце 1912 г. К Шагалу в это время приходит успех: весной 1912-го он выставляется в «Салоне независимых», а осенью - в «Осеннем салоне», где, по свидетельству Ромма, ему отведена стена в зале кубистов. (35) Шагал замечен критикой, появляются первые серьезные отклики - Якова Тугендхольда в «Парижском вестнике» и Лео Кенига в петербургской идишистской газете «Фрайнд». (36)

В начале 1913 г. Ромм еще оставался в Париже - он присутствует на выставке работ Шагала в «Академии Марии Васильевой», по существу, его первой персональной выставке. Далее их пути расходятся. Шагал остается в Париже - весной 1914-го он вновь выставляется в «Салоне независимых», в июне - в Берлине, на персональной выставке в галерее «Дер Штурм»; его имя появляется на страницах русских изданий; ему посвящают свои «футуристические поэмы» Блэз Сандрар и Гийом Аполлинер. Ромм в это время отправляется в длительное путешествие по Италии, изучает живопись в музеях, пишет статью об архитектуре Равенны, сближается с современными поэтами. Его живописные работы имеют успех у коллекционеров и находят почитателей - картину «Венеция» он дарит Валентину Парнаху, «Тосканский город» - Анастасии Цветаевой.

С началом войны Ромм в составе миссии Красного креста командирован на турецкий фронт в район Трапезунда в качестве переводчика. Шагал летом 1914 г. возвращается в Витебск. Они мало что знают друг о друге. Им довелось встретиться только в 1918-м в Петрограде. Однако они не теряют духовной близости. Весной 1915 г. Ромм наугад пишет Шагалу в Витебск. Шагал отвечает ему замечательным письмом [17].

Он пишет как человек, много переживший, во многом разуверившийся, но и во многом утвердившийся. Ему за 30, он повзрослел, но ему кажется - постарел. Шагал вернулся в Россию, не привезя с собой ничего «заграничного». Все, что он сделал в Париже, застряло в охваченной огнем Европе - ничего не пришло из Берлина (а там на выставке было 200 работ: 40 картин и 160 рисунков), три большие картины не вернулись из Амстердама, две - из Брюсселя. Шагал испытывает по этому поводу глубокую печаль. Дело даже не в том, хороши эти работы или нет - он ни от чего не собирается отказываться, он дорожит прошлым.

Шагал видит жизнь, не обольщаясь. Витебск для него «обыкновенный скучный город», в котором нет ни книг, ни музыки, ни картин. Он не обольщается и в отношении современного русского искусства, в том числе (если не прежде всего) авангарда. Насколько в Париже Шагал считал необходимым для себя быть вместе с модернистами, настолько здесь это неприемлемо для него, ибо, как он пишет Ромму, русские «левые» движимы стремлением к эпатажу и насмешке, «желанием шутить и шутить». «Но произведения искусства не могут служить орудием шуток, насмешек. Шутить не над кем, а только над самим собой». Шагал по-прежнему не видит своего места в русском искусстве - разве что и впрямь попробовать работать в «Сатириконе»? Эта идея все еще сохраняет для него привлекательность.

И все же он полон одушевления, какого, возможно, еще не испытывал. Шагал одержим работой, не задумываясь о том, окажется ли она востребованной. Он затевает серию картин, которую в письмах к Ромму называет «этюдами» (впоследствии - «документами») и которую предпринимает, по собственному признанию, «"для отдыха", каковой считал нужным и приятным для себя делать после несколько бурной моей жизни за границей». Характер его творчества меняется: оно устремлено к действительности. Словно бы вспоминая советы Бакста, Шагал изображает то, что его окружает. Он пишет все, что видно из его окна - ему достаточно «забора, столба, половицы, стула». (37)

Он не чувствует себя ни французским, ни русским художником - он ощущает себя художником витебским и еврейским. «Витебск - это место особое, бедный, захолустный городишко... Разве это Россия? Это только мой родной город, куда я опять возвращаюсь». (38) Он ощущает себя блудным сыном, вернувшимся в отчий дом. Вокруг него «земля, где покоятся предки», и это самое дорогое, что у него есть сегодня. (39) Он молится Богу не о том, чтобы Бог сделал что-нибудь ради него, но чтобы Бог помог ему вложить в картины «всю щемящую любовь», которую он питает ко всем людям на свете. «А мои родные - самые святые из них». (40) Важнее, чем оценки Сандрара и Аполлинера, для Шагала становятся заветы Пэна. Он хотел бы не только показать витебскую жизнь, но, подобно своему первому учителю, оставаться ее частью.

 

* Доклад опубликован: Брук Я. Марк Шагал и Александр Ромм. К публикации писем М.Шагала к А. Ромму (1910-1915) и воспоминаний А. Ромма «Марк Шагал» (1944) // Искусствознание. 2003. № 2. С. 569-587.

1. ОР ГТГ, ф. 62, ед. хр. 52-69. Приобретены в 1957 г. у Е. В. Нагаевской, вдовы А. Г. Ромма.

2. Приводим перечень писем в хронологической последовательности. В дальнейшем при ссылках на письма цифра в квадратных скобках, поставленная после цитаты, означает номер письма по этому перечню.

1. [5 мая 1910]. Нарва (ед. хр. 53)

2. [конец мая - начало июня 1910]. Нарва (ед. хр. 66)

3. [20 июня 1910]. Нарва (ед. хр. 56) 

4. 1-2 июля 1910. Нарва (ед. хр. 57)

5. 7 июля 1910. Петербург (ед. хр. 61)

6. [29 июля 1910]. Витебск (ед. хр. 54)

7. [8 сентября 1910]. Витебск (ед. хр. 58)

8. [сентябрь-октябрь] 1910. Витебск (ед. хр. 52)

9. [21 октября 1910]. Витебск (ед. хр. 55)

10. [конец 1910]. Витебск (ед. хр. 68)

11. [ноябрь-декабрь 1910]. Витебск (ед. хр. 65, 67)

12. [11 мая/29 апреля 1911]. Берлин (ед. хр. 60)

13. [середина мая 1911]. Париж (ед. хр. 59)

14. [конец мая - начало июня 1911]. Париж (ед. хр. 69)

15. [16 июня 1911]. Париж (ед. хр. 64)

16. [декабрь 1911]. Париж (ед. хр. 62)

17. [апрель - май 1915]. Витебск (ед. хр. 63)

3. См.: Разные роли Марка Шагала. Из воспоминаний Александра Ромма. Вступление, публикация и примечания А.Шатских // Независимая газета. 1992. № 252. 30 декабря. С. 5.

4. Марк Шагал. Моя жизнь. Перевод с французского Н. С. Мавлевич. Послесловие, комментарии Н. В. Апчинской. М., 1994. С. 67.

5. Сведения о семье Роммов и жизненном пути А. Г. Ромма почерпнуты из материалов, составленных Е. В. Нагаевской и хранящихся в Доме-музее А. Г. Ромма и Е. В. Нагаевской в Бахчисарае. Автор пользуется случаем сердечно поблагодарить М. В. Соколову за возможность познакомиться с этими материалами.

6. См.: Ромм С. Воспоминания об Иване Сергеевиче Тургеневе // Вестник Европы. 1916. № 12. С. 95-137.

7. Оболенская Ю. Л. В школе Званцовой под руководством Л. Бакста и М. Добужинского (1906-1910). ОР ГТГ, ф. 5, ед. хр. 75, л. 21, 9.

8. Бакст Л. Пути классицизма в искусстве // Аполлон. 1909. № 2. С. 63.

9. См.: Андреев П. В. Мои воспоминания о Баксте. ОР ГТГ, ф. 111, ед. хр. 2619, л. 9.

10. Марк Шагал. Моя жизнь. С. 89.

11. Оболенская Ю.Л В школе Званцовой под руководством Л. Бакста и М. Добужинского (1906-1910). Л. 17.

12. Там же.

13. Об учебе у Г. М. Бобровского Шагал упоминает в письме (июнь 1908 г.) к Н. К. Рериху, в ту пору директору школы Общества поощрения художеств (ЦГИА СПб, ф. 448, оп. 1, ед. хр. 879, л. 180).

14. Оболенская вспоминает, что в бакстовском классе красивых натурщиков не любили - «натуру выбирали за характерность, за значительность силуэта». «Излюбленной натурщицей была коричневая приземистая женщина по фамилия, кажется, Янковская - с укороченными пропорциями, выпуклым животом и какими-то упрощенными крепко сбитыми формами. Нам отчего-то она напоминала женщин Гогена, чего в действительности не было» (Оболенская Ю.Л. В школе Званцовой под руководством Л. Бакста и М. Добужинского (1906-1910). Л. 11).

15. Разные роли Марка Шагала. Упоминаемый «этюдик красных ног натурщицы» - возможно, еще один косвенный довод в пользу того, что «Красная сидящая натурщица» исполнена в классе Бакста.

16. Андреев П. В. Мои воспоминания о Баксте. Л. 7.

17. Оболенская Ю.Л. В школе Званцовой под руководством Л. Бакста и М. Добужинского (1906-1910). Л. 17.

18. Там же. Л. 34.

19. Там же. Л. 36.

20. Марк Шагал. Моя жизнь. C. 98.

21. Разные роли Марка Шагала.

22. Марк Шагал. Моя жизнь. С. 83.

23. Неизвестный Шагал. Новые поступления в Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. М., 1992. № 7.

24. Марк Шагал. Моя жизнь. С. 79.

25. Мишин В. Малоизвестные рисунки Марка Шагала // Вопросы искусствознания. 1994. №  4. С. 421.

26. Марк Шагал. Моя жизнь. С. 78-79.

27. См. прим. 5.

28. РО ГРМ, ф. 137, ед. хр. 1721.

29. ОР ГТГ, ф. 31, ед. хр. 2073.

30. Разные роли Марка Шагала.

31. См. прим. 28.

32. См.: Шагал. Возвращение мастера. По материалам выставки в Москве. К 100-летию со дня рождения художника. М., 1988. С. 316.

33. Включена в каталог под названием «Покойник на улице» и с указанием парижского адреса Шагала: Bas de Maine, 18. См.: Каталог выставки картин «Мир искусства» [2-е изд.]. СПб., 1912. № 338.

34. Разные роли Марка Шагала.

35. Там же.

36. См.: Лео Кениг. История «Махмадим» и «Ла Рюш». Публикация Г. Казовского // Зеркало (Тель-Авив). 1999. № 11-12. С. 183-184.

37. Марк Шагал. Моя жизнь. С. 116.

38. Там же.

39. Там же. С. 62.

40. Там же. С. 25.

 

Шагаловский сборник. Вып. 3. Материалы X -X IV Шагаловских чтений в Витебске (2000-2004). Минск: Рифтур 2008. С. 19-26.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva