Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Людмила Максимовская. «Наш город Невель...»



Людмила Максимовская

 «Наш город Невель...»

Еврейский Невель конца ХIХ - начала ХХ вв. в мемуаристике1

 

Невель, расположенный на границе Псковской и Витебской губерний, был последним городом «черты оседлости» в названный период. К Витебской губернии Невель относился с 1802 по 1924 гг. Евреи начали заселять эти места в середине ХVII в., к концу XVIII в. численность еврейской общины не доходила до тысячи семей. На плане Невеля, утвержденном Екатериной II в 1778 г., хорошо видно, где находился общинный орган самоуправления - кагал, состоявший из старшин и раввина. Этот район города, в котором проживало беднейшее еврейское население, назывался Америка. Любопытно, что точно так же назывался район еврейской бедноты в Режице (Резекне), тоже относившейся к Витебской губернии. Иронический смысл этого названия раскрыл Ю. Н. Тынянов. «Окраины города, - писал Тынянов, - звались Америкой, и жители их американцами. Это была другая страна. Нищета превзошла там понятные пределы, и люди оттуда уезжали в Америку».2

Невельские евреи были хасидим-хабад и с почтением относились к Любавичскому ребе. Любавичи - это местечко на шоссе из Витебска в Смоленск. Хабад, одно из движений внутри хасидизма, был детищем Шнеера Зальмана из города Ляды. Сын его Дов Бер Шнеерсон основал в Любавичах идейный центр для хасидим-хабад Западного края. Внучка Шнеерсона вышла замуж за невельчанина, погибла на Голубой даче под Невелем, где в 1941 г. расстреляли невельское гетто.

Шнеер Зальман и Дов Бер Шнеерсон настаивали на том, что истинной радости и духовного удовлетворения человек может достичь через глубокое постижение божественной загадки. Они считали, что Бог везде. Шнеер Зальман писал: «Бог заполняет все миры, и высшие, и низшие, а еще и земля вся представляет Его славу, будь Он благословен. По отношению к нему все, что есть, равняется на самом деле ничтожности. Один Он занимает миры высшие и низшие, равно как Он был один до шести дней создания».3

В Невеле был свой раввин, с которым советовались, но кроме этого невельские хасиды ходили к Любавичскому ребе за духовными и деловыми советами. Слова ребе запоминались и иногда записывались.

Менахем-Мендель Хейн в «Воспоминаниях о моей невельской молодости» писал, что невельских евреев обыкновенно принимали во дворе, а не в доме, потому что «приходили они как простые люди, обутые в сапоги, а не наряженные в ризу ученых».4

Невельская еврейская община поддерживала Любавичи финансово. Менахем-Мендель Хейн вспоминал, что каждый год из Любавичей приходил в Невель сборщик пожертвований. Обыкновенно он останавливался у одного из самых уважаемых и состоятельных хасидов. Каждый вечер в этом доме собирались евреи, чтобы послушать, что он говорит о хасидизме.

Когда в силу закона о запрете религиозного образования была закрыта ешива в Любавичах, училище перевели в Невель, в синагогу Юнгер, находившуюся в центре города. Любавичский ребе Иосиф Ицхак, подвергшийся преследованиям, эмигрировал в Америку. Свою благодарность невельчанам он выразил так: «Любезнее в моих глазах суть мясники невельские, чем все ученые Кременчуга».5

Самым известным невельским раввином был Перец Хейн - Перец из Невеля. Родился он, вероятно, около 1800 г., умер в начале 1880-х. На протяжении сорока лет - с 1820 по 1866 гг. (даты приблизительны) он был невельским раввином. В 1820 г. он закончил ешиву у второго Любавичского ребе Адмора Доба-Бера. 

Перец Хейн умел вдохновлять учеников, умел спорить и поражал людей неожиданными логическими ходами. Когда он начинал петь религиозный гимн, хасиды вторили ему, танцевали, воодушевляясь, ощущая эти действия как общение с Богом. Хейн умел ясно и подробно раскрывать каббалистические понятия.

Сохранились короткие истории притчевого характера вроде следующей: «Рабби Перец и его ученик прогуливались как-то в лесу, прислушиваясь к гомону птиц. Ученик промолвил: «Хотелось бы понимать, о чем они говорят». «А то, что ты сам говоришь, ты понимаешь?» - откликнулся учитель».6

Несомненную ценность представляют собой воспоминания невельчанина Менахема Ориели, опубликованные в Тель-Авиве в 1957 г. в книге «Сефер Витебск». Он вспоминал, что после Февральской революции «сионистское движение в городе возросло до такой степени, что все остальные движения были по сравнению с ним ничтожны».7 Около пятидесяти невельских семей собирались эмигрировать в Палестину, когда произошла Октябрьская революция. Сионистское движение запретили (за исключением левого крыла партии Поалей-Цион, которое, по словам Ориели, еще несколько лет продолжало жалкое существование). В начале двадцатых годов лишь нескольким семьям, в том числе и молодому Ориели, удалось тайно уехать в Палестину. 

К 1916 г. более 70% населения Невеля составляли евреи. В городе действовали 15 синагог и молельных домов,8 велась бойкая торговля. Географически Невельский уезд был ближе других к столице, а уездный город к концу XIX в. считался крупнейшим после Витебска торговым городом в губернии. Торговлей занималось до 400 еврейских семейств.

Менахем-Мендель Хейн, сын невельского раввина Переца Хейна и сам раввин, вспоминал о занятиях невельских евреев в конце XIX в.: «Братья наши зарабатывали у крестьян соседних деревень, будучи в большинстве своем лавочниками всякого рода, а некоторые находили заработок в пустом воздухе, покупая и продавая все, что попадало им в руки. Было и несколько крупных купцов, торговавших кожей, овчиной, щетиной, льном и тому подобными товарами - это были типичные местные занятия, и приезжали купцы из больших заграничных городов, торговались с ними на сотни и тысячи рублей. В руках наших братьев в городах были многочисленные шинки и корчмы. <...> Ремесленники были: плотники, портные, сапожники, шапочники, кузнецы, но среди наших братьев ты не нашел бы строителя, который умел бы тебе построить дом. <...>

Значительному числу хорошо жилось от рыбы, которую они в больших количествах ловили в огромных озерах, окружавших город <...>. <...> большинство рыбаков занималось снабжением рыбой Витебска; зимою оборот достигал тысяч рублей. В те дни еще не было в городе железной дороги, вся торговля с Витебском велась на возах.

Днем и ночью по царской дороге из Невеля в Витебск тянулись длинные караваны возов на лошадях, тяжело нагруженных всевозможными грузами».9

Невель был колоритным приграничным городом, историческое лицо которого неузнаваемо изменилось к нашему времени.10 В списке утрат советской эпохи находят свое место и невельская еврейская община, и невельские синагоги, и еврейские школы. Город земских врачей, раввинов, еврейских купцов, ремесленников, учителей, с которыми их подопечные были связаны узами ученичества и почтительной любви, живет теперь только в мемуаристике и - пока еще - в памяти людей.

В конце жизни М. В. Юдина (1899 -1970), родившаяся и выросшая в Невеле, писала «о еврейском быте в маленьком городе, о дивном сиянии свечей в пятницу в каждом самом бедном доме, не утратившем духовной связи с сокровищницей Ветхого Завета, Праотцами и Пророками, о юношах в длинных лапсердаках, опускавших глаза при встрече с любой женщиной, из семей хасидов, то есть именно наиболее одухотворенной ветви израильского народа».

Шолом-Алейхем и Чехов, Андрей Платонов и Михоэлс, по словам великой пианистки, нашли бы в Невеле своих героев.11 Так Юдина обобщила свои детские впечатления от родного города. Обобщения такого рода имеют общечеловеческий характер, но к гораздо более глубокому пониманию мы приближаемся тогда, когда способны их прочитать на всех уровнях и видим, от каких реалий отталкивался автор. Вспомним, что на одном из графических листов Шагала Иисус, читающий Завет, - с ликом витебского еврея, и это становится видным только изнутри витебской городской культуры, с которой типологически соотносима невельская городская культура.

На первом, еще детском уровне памяти записывается осознание себя среди людей в своем городе, в родных местах, себя - говорящим на родном языке. Отсюда начинается мир.

Философ М. И. Каган (1889-1937) вспоминал: «Детство я провел в Невеле, где поселились мои родители, когда мне шел второй год. Первые определенные воспоминания у меня начинаются с трех лет: свершается обычный в еврейской религиозной семье обряд первой стрижки волос мальчика. <...> В синагоге я бывал с самого раннего детства, но с трех лет помню свою определенную связь с синагогой, не только с той, где трижды в день - утром, вечером и после заката - молятся, но, главным образом, с той, где днем мальчики - от 5 до 16 лет - учатся у раби - еврейского учителя еврейским знаниям. Настойчивое мое желание стать школьником исполняется, и трех лет отроду я становлюсь хедерником. Школа находится в синагоге за домом моих родителей. Занятия идут с 8-9 часов утра до 7-8 вечера. Большую часть времени младшие дети играют, никто из взрослых играми не руководит. Лучшее время для нас, школьников, - сумерки, время между предвечерней и послезакатной молитвой, когда дети, собравшись в одном из углов синагоги, рассказывали друг другу не то страшные сказки, не то какие-то жуткие поэмы. Не знаю, откуда мы их брали, - во всяком случае, не из книг. Сочиняли все. Не помню ни одного, кто не умел бы рассказывать. Рассказы всегда слушались с напряженным вниманием. <...> Взрослые в это время в другом углу были заняты изучением того или иного теологического трактата».12

Семья Каганов жила на Зеленой улице, в доме № 5. Синагога, которую описывает мемуарист, называлась Клейн-Земдел-миньян. Располагалась она вблизи роскошного Невельского озера. Зеленая улица, как и Кагальная, спускалась прямо к озеру. Нет, конечно, давно этой синагоги, Зеленая улица стала улицей Герцена, а Кагальная переименована в Интернациональную...

Население Невеля по вероисповеданиям к началу ХХ века распределялось следующим образом: из 17003 городских жителей православных было 4248, католиков 422, евреев 12333.13  Язык города вобрал в себя особенности каждого наречия. Там, где этносы соприкасались непосредственно - на улице или городском рынке,  звучала особенная невельская речь, и ныне различимая, с белорусскими вкраплениями, еврейскими интонациями и иными, видными теперь только ученому-лингвисту особенностями. Это был язык общего употребления, язык улицы, а в замкнутом пространстве двора или дома говорили на своем языке - русском, польском, белорусском или идише. Толерантность по отношению к «чужому» была необходимым условием существования этносов в близком соседстве, причем, «cвой» и «чужой» не были раз и навсегда закрепленными понятиями, они смещались или вовсе менялись местами в зависимости от точки зрения.

Особенность Невеля и его колорит состоит в этом сосуществовании - при соблюдении различий - разных этносов. М. М. Бахтин (1895-1975), живший в Невеле в 1918-1920 гг., говорил своему другу М. И. Кагану о том, как они в Невеле «вкусно праздновали» и русские, и еврейские праздники.14 В Невеле, в одном и том же доме, за одним и тем же столом можно услышать «Ой, цветет калина» и «О, Невель, майн штетеле Невель».

Изнутри сложившееся уличное слово, слово непосредственного общения, когда один народ черпал из языка другого, когда, стремясь к пониманию, использовали чужие слова и интонации, - это был тот языковой фон, который был характерен для города, но вряд ли он мог оказать какое-то влияние и быть осознаваемым как норма в общении молодых членов невельского философского кружка: М. М. Бахтина, М. И. Кагана, Л. В. Пумпянского, М. В. Юдиной.

М. В. Юдина вспоминала о колоритных эпизодах жизни невельской еврейской общины: «Дорогая наша мама приучила нас ко всяческой доброте: по пятницам две интеллигентные женщины-библиотекарши <...> от еврейской общины собирали на еврейских бедных, по субботам им подобные - на русских; мы, моя сестра Аня и я, обожали вручать им сколько-то серебряных монет; но по пятницам приходил один нищий самолично, мы его побаивались; он был высокого роста, в ермолке, в замусоленном лапсердаке, с длиннейшими пейсами <...>, не брал денег из женских рук и грозно кричал: «Ахцейн копкес афун тыш!» («Восемнадцать копеек на стол!») - 18 - мистическое еврейское число. 18 копкес были всегда приготовлены, и устрашающий старец уходил».15

В своих воспоминаниях М. И. Каган описывает городскую среду, в которой оказывались невельские дети: «На улицах встречаюсь с христианскими детьми, которые говорят по-русски. Я их не понимаю. Отношусь к ним с жалостью, так как слыхал, что они не знают библейских рассказов и не происходят от тех героев-предков, которые есть у еврейских детей. Общее, что объединяет нас - еврейских мальчиков с русскими детьми, - это сила, физическая сила. Частые драки. Но вскоре начинаются и общие игры, главным образом бабки и городки. Первое русское слово, врезавшееся в мою память, - это слово «убью», произнесенное с ужасным возбуждением русским мальчиком, проигравшим мне партию в бабки. Слова этого я не знал, но тон меня так перепугал, что я поспешил убежать и скрыться в хедере. Там я и узнал, что значило это страшное слово.

С того дня и началось мое изучение русской грамоты. На еврейских книгах еврейские названия книг повторялись русскими вокабулами. Через несколько дней я читал не только эти слова, русское произношение которых меня очень смешило, но и «дозволено цензурою» и другие русские надписи на еврейских книгах. «Дозволено цензурою» я почему-то читал с неправильным ударением - «дозволЕно цензурОю». Эти слова для меня долгое время оставались чрезвычайно таинственными.

На девятом году жизни я неплохо говорил по-русски, читал и писал. Тогда же я, хотя и против желания родителей, поступил во второй класс народного училища (русская школа для еврейских детей).

<...> Хедер при этом не бросал до 1904 года».16

В 1918 г. М. И. Каган вернулся в Невель после изучения философии в Германии. Дальнейшая жизнь М. И. Кагана была связана с еврейским просвещением. Его дочь Юдифь Матвеевна Каган писала: «Проблемами еврейской культуры Каган заинтересовался еще когда учился в Марбурге у Г. Когена. Активнейший интерес к просвещению еврейского населения проявился у него в Невеле, где он преподавал в еврейских школах, был организатором одногодичных курсов для подготовки учителей еврейских школ. По поводу этих курсов в «Молоте» (газета «Молот» выходила в Невеле в 1918-1920 гг. - Л. М.) 17 декабря 1919 г. был помещен такой призыв Кагана: «Я обращаюсь к вам, еврейская молодежь, имеющая общее образование. Я обращаюсь к тем, которым близки судьбы культурного человечества, - вступайте в этот новый институт культуры!» Ясно, что речь здесь идет не об обособлении, а о приобщении евреев к европейской культуре. В 1918-23 гг. Каган был тесно связан с Еврейскими университетами Москвы и Петрограда, время от времени читал там курсы. К этим же годам относится его неопубликованная работа "Еврейство в кризисе культуры", многие мысли которой и сегодня не выглядят устаревшими».17

Культурная жизнь евреев в начале ХХ в. в Невеле была очень насыщенной, в достаточной степени автономной, отличалась характерной духовной наполненностью. Мы могли в этом убедиться на примере воспоминаний М. И. Кагана. Л. В. Пумпянский (1891-1940), вместе с Бахтиным и Каганом основавший Невельское научное общество, говорил, что «еврейская культура есть главным образом религиозная духовная культура».18 Однако у невельских большевиков отсутствовал пиетет к духовной культуре. Это видно из следующего примера.

В конце 1918 г. в Невеле в Народном доме имени Карла Маркса состоялся «диспут для народа» на тему «Бог и социализм». Один из выступавших, тов. Кузнецов, «своей речью точно указал всем на то, что <...> ни один сознательный честный человек не верит и не должен верить в эти лживые поповские и раввинские выдумки. Его речь подействовала и, вероятно, убедила Помпянского (sic! -
Л. М.) и Бахтина <...>».19 Вряд ли Бахтина убедила речь тов. Кузнецова на знаменитом диспуте, но точка зрения, прозвучавшая в этой речи, стала определяющей в советский период. Здесь и лежит поле расхождений между невельскими большевиками и невельскими философами.

Залог терпимости - взаимный интерес разных национальностей друг к другу, уважение к «чужой» культуре. Это утверждение может быть проиллюстрировано с помощью воспоминаний еще одного крупного философа ХХ столетия, имя которого связано с Невельским краем, - Н. О. Лосского (1870-1965).

Под Невелем располагалось имение матери философа. На лето семья выезжала в это имение. Поскольку железной дороги тогда не было (речь идет о конце 70-х гг. ХIХ в.), то нанимался балагола - извозчик-еврей, и таким образом семья переезжала из Витебска в Невельский уезд. Лосский вспоминает: «Большое удовольствие доставляли на этом пути беседы с евреем извозчиком. Эти простые, необразованные люди проявляли напряженную умственную жизнь и наличие духовных интересов. Такой извозчик задавал нам иной раз замысловатую арифметическую задачу; когда я для ее решения составлял алгебраическое уравнение, он останавливал меня: «Нет, панич, и с алгеброю ви это легко решите; а вот ви спробуйте без алгебры». Или иной извозчик рассказывал о Талмуде и встречающихся в нем тонких различиях. Например, он ставил вопрос - ответствен ли человек, бросивший без всякого дурного умысла камень вверх, если этот камень, падая вниз, упадет кому-либо на голову и убьет его. Ответ был таков: если камень брошен вертикально, то ответственности за последствия нет, так как сила бросившего не участвует в ударе, нанесенном при падении, но если камень был брошен хотя бы немного наклонно, то доля ответственности падает на бросившего камень (его сила обусловливает горизонтальную слагаемую движения камня даже и при падении его вниз)».20 Такие беседы были характерны для «черты оседлости», добавим к этому, что Лосские отдыхали в той части Невельского уезда, которая называлась Шляхощиной и была заселена преимущественно поляками, то есть этническая наполненность уезда была довольно многообразна, но острых конфликтов не возникало, может быть потому, что специально никто розни не сеял. Этот обычай характерен для более поздних времен.

В 1996 г. первым изданием вышли в свет «Беседы В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным». Это точное воспроизведение устной речи философа, его устных воспоминаний о времени и людях, в том числе и о Марии Вениаминовне Юдиной. На вопрос Дувакина, где Юдина обучалась музыке в детстве, Бахтин отвечает: «Вероятно, училась дома, потому что, собственно, город был такой ...еврейского края. Ну вот... И там было много людей музыкальных, очень много музыкальных людей. Были хорошие музыканты...».21

Как это ни парадоксально звучит, но наличие «черты оседлости» оказалось счастливым обстоятельством для маленького провинциального города, который, как вспоминала известная переводчица Э. Л. Линецкая, «при всей своей провинциальности <...> был не очень провинциальным».22

В двадцатые годы в Невеле работал еврейский клуб имени Гроссера, еврейский драматический кружок, театр, еврейская библиотека, две еврейские школы 1-й ступени. Численность евреев по сравнению с 1916 г. уменьшилась. По переписи 1920 г. всего в Невельском уезде было 9117 евреев, а в Невеле из числа 11373 жителей евреи составляли 57,59%.23 В конце 30-х гг. были разрушены почти все синагоги. Еврейское образование стало нелегальным. Один из старых невельчан рассказывал, что в 30-е годы хедер располагался в частном доме, у учителя-меламеда. Дети сидели вокруг большого стола, покрытого широкой и длинной скатертью. Если раздавался стук в дверь, мальчики ныряли под скатерть и сидели под столом тихо-тихо, пока опасность не миновала.

Довоенный Невель был в основном еврейским городом, и, пожалуй, только в Невеле могут сохраняться в людской памяти такие воспоминания, как те, что прозвучали из уст старой невельчанки. Она рассказала о том, как в 1937 г. в Невеле, в клубе щетинной фабрики, был устроен пушкинский бал-маскарад: «Пушкиным был Фишман. Арон Абрамович Фишман. Он был очень похож на Пушкина. Я украла у мамы черный газовый шарф - из него сделали галстук Пушкину. Цилиндр был из картона. Фрак принес какой-то еврей. Евреи во фраках ходили в синагогу».24

Пушкина-Фишмана ждала страшная судьба. Во время войны он попал в плен, после плена - в советский лагерь на десять лет. Он вернулся потом в Невель, но уже не Пушкиным с буйными завитками волос, да и город был уже совсем другим. На Колыме он тоже участвовал в спектаклях - искусство, видимо, живет везде, а в Невеле прожил остаток жизни тихо, не избыв страха перед террором и репрессиями. Его единственная дочь родилась после смерти Сталина, она живет сейчас в Канаде... 

В историях невельских еврейских семейств прослеживаются все события Большой истории, обусловившие судьбы людей. Доктор Александр Зисельсон, живущий в Израиле, летом 2008 г. записал свои воспоминания о семье, в жизни которой Невель сыграл очень большую роль. Приведем эти воспоминания.

«Отец вспоминал город своего детства - Невель с нежностью и болью. В мои молодые годы он был там дважды - первый раз со старшим братом Соломоном, второй раз - с мамой, в конце 70-х годов прошлого уже века. Ничего он об этой поездке мне не рассказал. Вернулся печальный. Мамин рассказ был очень краток: Остановились в гостинице. В центре города нашли принадлежавший семье каменный дом, в котором праздновали в 1907 году свадьбу родителей папы. Деревянный дом, построенный дедом на берегу реки Еменки, сгорел в начале войны. Ни слова о трагедии на Голубой даче (место расстрела евреев Невеля в 1941 г.) от родителей не слышал.25

В середине XIX века из Франции в Невель переселился молодой религиозный еврей - Давид Гайцхоки.

Вероятно, происхождение этой «странной» фамилии таково: русская транскрипция распространенной еврейской фамилии «Ицхаки» с предшествующим ивритским артиклем «ha», трансформированным в русском фонетическом варианте в «Га». Фамилия Ицхаки в библейской истории восходит ко второму патриарху Израиля - Ицхаку, сыну Авраама и Сарры. Учитывая французское происхождение моего предка, можно предположить, что семейные корни связаны со знаменитым средневековым религиозным философом - комментатором Торы и Талмуда Рабби Шломо Ицхаки - РАШИ (1040-1105).

Никаких сведений о происхождении жены Давида Гайцхоки в семейных архивах не сохранилось. Мне кажется, что женился он на невельчанке. Достоверно известно, что в 1854 г. у них родился сын Дов Бер (Берке), а в 1861 - Элиезер (Лейзер), мой прадед. Вскоре родился третий сын, о судьбе которого ничего не знаю, кроме его имени - Луза (Luzha). Сохранилось в семейной легенде невельское прозвище Давида Гайцхоки - «Француз».

В начале 70-х годов (XIX век) неожиданно, по-видимому от какой-то инфекции, умерли Давид и его жена. Мальчиков усыновила семья Зисельсон. По воспоминаниям старшей сестры моего отца, это были родственники жены Давида Гайцхоки - очень почитавшаяся в Невеле хасидская семья, тесно связанная с центром ХАБАДА - Любавичами. У приемных родителей были две дочери. Старшая - Рахель - была ровесницей Берке, а младшая - Слава - на два года моложе Лейзера. Позже братья женились на сводных сестрах и стали основателями двух семейных ветвей. Берке, женившись на Рахили, оставил фамилию родного отца - Гайцхоки, а Лейзер, женившийся на Славе, наследовал фамилию приемных родителей - Зисельсон. По российскому закону о рекрутах, взяв фамилию приемных родителей, он как единственный сын в семье освобождался от военной службы.

Так у потомков Давида Гайцхоки появилась ветвь с фамилией Зисельсон, которую носили мой дед и отец, унаследовал ее я и передал своим сыновьям Марку и Давиду.

Мой прадед Элиезер Зисельсон (1861-1929) был человеком религиозным, но, по воспоминаниям внуков, мягким, не склонным к диктату. Дом, как это было принято в еврейских религиозных семьях, вела его жена, моя прабабушка - Слава (1863-1935). Основной доход приносил магазин, который полностью был в ее ведении. Нужно было вести какую-никакую бухгалтерию, иметь дела с поставщиками и покупателями, многие из которых предпочитали разговаривать по-русски. Вот и пришлось ей, м<ожет> б<ыть>, скрепя сердце, учить детей в Народном еврейском училище, готовить из них помощников и преемников семейного бизнеса. Но жизнь распорядилась по-своему...

А вот судьба семьи брата моего прадеда Дова Бера Гайцхоки развивалась совсем в другом направлении. В начале XX века Дов Бер (1854-1919) - городской шойхет, один из самых уважаемых членов Невельской общины, второе лицо после главного раввина. Старший сын Дов Бера, двоюродный брат моего деда и его сверстник, рав Залман Моше заменил в 1919 году отца на этой должности. В 1935 году он эмигрировал в Палестину и был одним из основателей Cfar Habad - Общинного центра ХАБАД, существующего в Израиле до сего дня. Похоронен он в Цфате. Его историю привожу в дословном переводе с английского (Wikipedia).

«Реб Залман Моше (1873-1952) родился в Невеле. Отец его Реб Дов Бер («Берл - Шойхет») был Хабадским шойхетом Невеля. Его мать (родная сестра моей прабабки Славы) Рахиль была дочерью известной в Невеле Любавичской семьи Зисельсон.... Залман Моше учился в ешиве Tomhei Temimim в Зембине.... После смерти отца (1919) Реб Залман Моше вернулся в Невель и заменил его в должности городского шойхета, став одной из центральных фигур Общины. В 1933 г. он принимает решение о переезде в Палестину. Для оформления документов перебирается в Москву, но получает разрешение на эмиграцию только в 1935 г. И с 1935 г. живет в Тель-Авиве. Умер в 1952 г. и похоронен в Цфате».

А теперь возвращаюсь к семье Зисельсон, в которую входили мой дед Лейб-Самуил (1882-1942) с бабушкой  Рахилью (урожденная Зархин, 1855-1942). 

На сохранившемся у меня их предсвадебном фото жениху 24 года. О принадлежности его к общине свидетельствует лишь хасидский фрак, застегивающийся «по-женски» - справа налево. В остальном - вполне светский молодой человек. На обороте фотографии дарственная надпись - по-русски и без ошибок. В приглашении на свадьбу, напечатанном тоже по-русски, привычное слово «хупа» заменено христианским «венчание». Наверняка, для большинства приглашенных русский язык был вполне обиходным. Невеста по облику и одежде тоже разительно отличается от своей будущей свекрови Славы. И все же не сомневаюсь, что хупа была проведена по полной программе.

Из почтения к родителям и по вековой традиции в семье деда Лейба соблюдают Субботу и еврейские праздники. Правда, отец вспоминал, что в Песах в доме было укромное место, где для детей хранилось «квасное». Лейбу уже некогда проводить дни за изучением священных книг, как это делали его предки-мужчины. У него полно «мирских» дел. Он человек деловой и успешный. Построен просторный деревянный дом по рекомендации семейного врача д-ра Скачевского: жить в деревянном доме здоровее для Рахили и детей. А еще он владелец мукомольни и первого в Невеле кинотеатра. Капиталист! Бабушка ведет большое хозяйство. Рождаются еще дети - Зяма (1913), мой отец Давид (1918) и самый младший Берке (Боря) (1920). Революции и Гражданская война обошли Невель стороной. Семья без потерь и органично вошла в НЭП. Судя по отрывочным рассказам моего отца, Новая власть особо не вмешивалась в жизнь семьи. Большой дом на берегу реки Еменки, фруктовый сад, коровы, дающие молока в день столько, сколько будущие «колхозные» за неделю, и даже собственный фаэтон, запрягавшийся для прогулок и поездок в гости. На всю жизнь сохранились у отца любовь к лошадям, грибному лесу, лодочным прогулкам. Семейная идиллия закончилась довольно резко, когда папе было 11-12 лет. Учился он в это время в Невельской школе 1 Ступени и, как свидетельствует чудом уцелевшее удостоверение, был председателем класскома и «обнаружил особую склонность к литературе». Но ко времени окончания четвертого класса (1930) его отец, мой дед Лейб-Самуил из уважаемого гражданина города превратился в «мещанина-кустаря», о чем также свидетельствует представленное удостоверение. НЭП стремительно сворачивался, и, став мещанином-кустарем, дед столь же стремительно лишился своего бизнеса, дома, хозяйства и избирательных прав, т.е. он и его семья стали «лишенцами». Чтобы избежать дальнейших преследований, был только один выход - бежать из Невеля.

К 1935 г. в Невеле не осталось ни одного человека с фамилией Зисельсон. Из всей семьи в городе осталась только Рахиль Гайцхоки (урожденная Зисельсон, 1856 г. р.), родная сестра моей прабабки Славы. Восьмидесятипятилетняя Рахиль была расстреляна на Голубой даче под Невелем».

Интуиция относительно культурной и исторической значимости места сего должна присутствовать в сознании горожанина. Даже если это - место пусто, если разрушено то, что составляло материальную основу культуры. Воспоминания и документы восполняют потери материальной культуры, по крайней мере, дают пищу воображению. Теперь, чтобы представить себе старый Невель, надо побывать в Иерусалиме. Там - евреи с длинными пейсами, невысокие жилища, синагоги, ешивы. Там живут потомки невельского раввина Переца Хейна. Там встречаешь девочек с косами и прямым пробором, причесанных совсем так, как юная Мария Юдина. «Мейделе», - говорили вслед таким девочкам невельские еврейки.

За год до смерти, в неотправленном письме А. Т. Твардовскому, М. В. Юдина набросала план своих возможных воспоминаний. Вот о чем собиралась написать Мария Вениаминовна: «Евреи, сожженные на Голубой даче26 в городе Невеле, моем родном городе, откуда мой Покойный отец - врач 77-и лет ушел - с мачехой нашей и 15-летней сестрой Верочкой <...>, ибо немцы подступали уже. И другие еврейские - состоявшиеся и несостоявшиеся - события. <...> Детство. «Земной рай» родительского дома, огромная деятельность отца - земского врача и тихий, дивный свет матери. Наш город Невель».27

О. В. Скачевская, дочь знаменитого невельского врача, вспоминала: «Замечательные баранки в Невеле пекли еврейские женщины. Делали тесто, лепили баранки, опускали в кипяток, потом пекли. Продавали на связке из мочала. Хлеб подовый мы тоже покупали в еврейской семье. Когда его пекли, на под клали кленовый лист, и каждая буханка на обороте имела отпечаток кленового листа».28 Многое входит в обозначенное М. В. Юдиной понятие «наш город Невель» - в том числе и этот хлеб с отпечатками кленовых листьев, нашедший свое место в записанной истории города.

 

1  Доклад прозвучал на XVIII Международных Шагаловских чтениях в Витебске 16 июня 2008 г.

2  Тынянов Ю. Автобиография // «В начале жизни школу помню я...» М., 2003. С. 100. О невероятной бедности невельских еврейских кварталов в беседе с нами вспоминала Т. В. Петкевич, автор мемуаров «Жизнь - сапожок непарный» (СПб, 1993) и «На фоне звезд и страха» (СПб, 2008). Т. В. Петкевич родилась и росла в Невеле.

3  Цит. по: Роуз М. Еврейская община Невеля и ее религиозная жизнь (1772-1917) // Невельский сборник. Вып. 9. СПб,  2004. С. 89. Майкл Роуз - английский исследователь, участник Невельских Бахтинских чтений, которые с 1994 г. ежегодно проводит Музей истории Невеля. М. Роуз является автором трех статей о жизни невельских евреев, опубликованных в 9, 10 и 11 выпусках ежегодного Невельского сборника, издаваемого петербургским издательством «Акрополь».

4  Там же. С. 90.

5  Там же. С. 91.

6  Лейн М., Лейн И. Невельская семья Хейн-Лейн // Невельский сборник. Вып. 11. СПб, 2006. С. 111.

7  Цит. по: Роуз М. Религиозная жизнь невельских евреев в послереволюционную эпоху // Невельский сборник. Вып. 10. СПб, 2005. С. 121.

8  Благодарю Л. Хмельницкую, познакомившую нас со следующим документом: «Список синагог и молитвенных домов по Витебской губернии. 1922 год.

г. Невель и уезд.

    1.   Любавичская - 1 (в каком районе) -  Петро-Комуна.

    2.   Малый Бесмедрес - 1 - Средняя ул.

    3.   Зиновьевская - 2 - Урицкая ул., 1.

    4.   Бесмедрес Большая - 2 - Урицкая ул., 4.

    5.   Ноткес - 3 - Луначарская ул.

    6.   Лепкес - 3 - Луначарская ул.

    7.   Юнгер - 4 - Троцкая ул.

    8.   Земдел - 4 - Герцена.

    9.   Дворянская - 5 - Липкнехта ул.

    10.           Априцонса - 4 - Спасская.

    11.           Пац - 5 - Бороховская ул.

    12.           Ново-Амурская - 6 - Мало-Амурская ул.

    13.           Клейн-Земдел - 5 - Герцена ул.

    14. Старо-Амурская - 6 - Мало-Амурская ул.

    15. Песковатик - 5 - Трудовая ул.

    16. - 3 - Старо-Сокольники Сокольницкой вол. Невельского уезда».

    Государственный архив Витебской области, ф. 1821, оп. 1, д. 142, л. 6. (Особенности орфографии подлинника сохранены - Л. М.).

9  Цит. по: Роуз М. Еврейская община Невеля и ее религиозная жизнь (1772-1917 гг.). С. 83.

10 См.: Невельская старина. Автор-составитель Л. Максимовская. СПб, 1993.

11 Юдина М. В. Февральская революция и курсы Лесгафта // Мария Юдина. Лучи Божественной Любви. Литературное наследие. М. - СПб, 1999. С. 94-95.

12 Автобиографические заметки М. И. Кагана // М. М. Бахтин и М. И. Каган (По материалам семейного архива). Публикация К. Невельской // Память. Париж, 1981. С. 253. К. Невельская - псевдоним Ю.М. Каган.

13 См.: Невельская старина.

14 Сообщено Ю. М. Каган.

15 Юдина М. В. Февральская революция и курсы Лесгафта. С. 94.

16 Автобиографические заметки М. И. Кагана.

17 М. М. Бахтин и М. И. Каган. Комментарий К. Невельской. С. 274-275. См. статью М. И. Кагана «Еврейство в кризисе культуры» в кн.: Каган М. И. О ходе истории. М., 2004.

18 Николаев Н. И. Невельские тетради Л. В. Пумпянского 1919 г. // Невельский сборник. Вып. 2. СПб, 1997. С. 116.

19 Диспут на тему «Бог и социализм» // Молот. 1918. 3 декабря. С. 3.

20 Лосский Н. О. Воспоминания // Вопросы философии. 1994. № 10. С. 152-153.

21 Беседы В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным. М., 1996. С. 141. Бахтин ошибался: до Петроградской консерватории Юдина училась игре на фортепьяно в Витебске, у пианистки Ф. Д. Тейтельбаум-Левинсон.

22 Петербургские встречи (разговоры с Э. Л. Линецкой). Публикация Л. Максимовской // Невельский сборник. Вып. 1. СПб, 1996. С. 141.

23 См.: Нургалеева Г. М. Языковая и культурная ситуация в Невеле 1910-20-х годов (по документам Государственного архива Витебской области) // Невельский сборник. Вып. 3. СПб, 1998.

24 См.: Ключи к самому главному (разговоры с С. В. Марченко). Публикация Л. Максимовской // Невельский сборник. Вып. 4. СПб, 1999.

25 Характерно, что детям не говорилось о трагедии на Голубой даче. Может быть, отчасти причина умолчания объясняется следующим фрагментом из частного письма, вошедшим в нашу публикацию «Голубая дача. Памяти жертв Невельского Холокоста»:

«Дорогая моя девочка!

      Помнишь, каждую осень, 6 сентября, я заводил мотоцикл и мы с тобой ехали на Голубую дачу. Я скашивал траву у памятников, а ты бродила от могилы к могиле, читала надписи и говорила: Слава Б-гу, здесь нет никого с нашей фамилией. Я молчал, я боялся ранить тебя. Я думал: Пусть это живет только во мне. Теперь я далеко от тебя, мне уже 80. Как быстро прошла жизнь! Но, прости, я хотел сказать тебе не об этом... Я был не прав. Ты должна была знать, что я кошу траву, а ты собираешь букет на том месте, где погибли два твоих дяди Хаим и Мендель и их мать, твоя двоюродная бабушка Зина Шапиро. Ты родилась после войны и никогда их не видела, так зачем же, думал я, зачем же тревожить тебя - они и правда носили другую фамилию. Но если бы ты знала, как они были хороши и как похожи на твоего отца, на меня, на твоего сына! Мне осталось немного. Если я не исправлю ту ошибку и не расскажу тебе, то кто же будет помнить? Это должна быть ты, потом - твой сын. Теперь я спокоен. Я знаю, что твое сердце вместит в себя память о тех, кто так страшно погиб.

      А я уже не смогу там побывать... <...>

29 декабря 2000 г. М.К.»

26 6 сентября 1941 г. на Голубой даче под Невелем были расстреляны невельские евреи. Известно более 1000 фамилий. Еврейская община установила на месте гибели своих собратьев три памятника - мужчинам, женщинам и детям. См. нашу публикацию: Голубая дача. Памяти жертв Невельского Холокоста // Невельский сборник. Вып. 9. СПб, 2004.

27 Юдина М. В. Февральская революция и курсы Лесгафта. С. 531.

28 Петербургские встречи (разговоры с О. В. Скачевской). Публикация Л. Максимовской // Невельский сборник. Вып. 3. СПб, 1998. С. 161.

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 16-17. Витебск: Витебская областная типография, 2009. С. 143-150.

 

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva