Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Наталья Апчинская. Гуаши Марка Шагала к «Басням» Лафонтена



Гуаши Марка Шагала к «Басням» Лафонтена

(По материалам  французских  выставок в середине 1990-х гг.)

 

После окончательного переезда в 1922 г. в Париж Шагал продолжил начатое в Берлине создание книжных иллюстраций в технике офорта. По заказу А. Воллара, обусловленному собственным выбором художника, он выполнил в первую половину 20-х годов 96 листов к «Мертвым душам» Гоголя - писателя, которого считал в те годы особенно близким себе. По глубине образов и гравюрной маэстрии труд этот оказался одним из наиболее значительных во всем творчестве Мастера из Витебска. Однако оригинальные гравюры Шагала вместе с несброшюрованным гоголевским текстом были изданы в Париже полным тиражом и на исключительно высоком полиграфическом уровне уже после смерти Воллара, в 1948 г., усилиями другого издателя - Э. Териада, который таким же образом позже издаст и шагаловские гравюры к басням прославленного французского баснописца XVII века Жана Лафонтена.

Гравюры эти были заказаны Волларом художнику сразу после окончания серии офортов к «Мертвым душам». Хотя позже Шагал напишет в предисловии к одному из своих изданий, что, начав заниматься гравюрой, был вынужден «оставить в стороне цвет», однако живший в нем необыкновенный колористический дар побудил его попытаться все же ввести цвет в офорт, главную свою тогдашнюю гравюрную технику. Именно с этой целью он выполнил в 1926-1927 гг. 100 гуашей к «Басням» Лафонтена, предназначенным впоследствии стать основой соответствующих цветных офортов.[1]

Все 100 гуашей были показаны в 1930 г. на выставках в Париже (в галерее Бернхейма-младшего), Брюсселе и Берлине и очень быстро распроданы, по словам французских исследователей, исключительно частным коллекционерам, число которых почти совпадало с числом гуашей. Однако успешная продажа гуашей не помешала возникновению скандала среди французских политиков и критиков. Часть из них выступила с резкими статьями, обвинявшими Воллара в том, что он поручил иллюстрирование национального классика иностранному художнику-авангардисту и, к тому же, еврею. Предвидя эти нападки, Воллар еще 8 января 1929 г. опубликовал в парижской ежевечерней газете «Энтрасижан» («непреклонный») статью, в которой отмечал, что все бывшее специфически восточным в баснях Лафонтена, восходящим к индийским, арабским и даже китайским источникам, побудило его привлечь к оформлению басен художника восточного происхождения, при этом обладающего богатым воображением, способного создать не эмпирические, а по-современному обобщающие и экспрессивные образы. Именно таким художником, по мнению Воллара, был Шагал. Воллар подчеркивал также, что последний был близок Лафонтену сплавом наивности и утонченности, реализма и фантасмагории.

Между тем, сам предмет спора - шагаловские гуаши - довольно скоро исчезли из поля зрения любителей искусства и критиков. Разошедшиеся по частным собраниям, они лишь с 1940-х гг. изредка стали появляться на ретроспективных выставках Шагала в количестве, не превышавшем 6-7 листов. Однако уже в 1990-е гг. сотрудники Музея современного искусства в Сере и национального музея «Библейское Послание» в Ницце, проделав почти титаническую работу, смогли найти и показать на выставках в своих музеях 70 работ художника, многие из которых казались уже навсегда утраченными. 30 ненайденных гуашей, возможно, погибли вместе с их владельцами в огне мировой войны и Холокоста. В издании, посвященном выставкам и опубликованном во Франции в 1990-е гг.,[2] были воспроизведены вместе с соответствующими баснями 43 цветные иллюстрации (без каталожных данных), которые включали в себя, наряду с новонайденными, несколько ранее известных гуашей.

Отношение Шагала к Лафонтену было совсем не похоже на его отношение к Гоголю - писателю, во многом предвосхищавшему в своей поэтике ХХ век и, вдобавок, особенно созвучному именно Шагалу. Между тем, Лафонтен, написавший: «Вселенная мне заменяет сцену, и люди, и скоты, и боги, и король - все в пьесах у меня свою играют роль»,[3] в стиле своих басен, несмотря на отмеченный Волларом сплав наивности и утонченности, а также отзвуки древнего и восточного искусства, оставался реалистом, классицистом и морализатором XVII века, весьма далеким от искусства ХХ столетия. Однако, главные действующие лица его басен - животные, и, возможно, именно это обстоятельство, в первую очередь, побудило Шагала принять заказ Воллара.

В вышедшей в Париже в 1967 г. книге «Цирк», в которой Шагалу принадлежали не только иллюстрации, но и текст, немало страниц посвящено животным. На одной из них можно прочесть: «Я иду к животным. Я ищу их взгляда, их знака и слышу их призыв. Я их признанный художник». Слова эти подтверждаются всем творчеством художника.

Еще в свой первый парижский период, в начале 1910-х гг., Шагал написал знаменитую картину, хранящуюся сейчас в Музее современного искусства в Нью-Йорке - «Я и деревня». Главный герой и корова в ней как бы уравнены в правах и смотрят друг на друга (для наглядности их зрачки соединены тонкой линией), а на морде животного вдобавок изображена сцена доения - знак служения человеку. В те же годы был написан «Продавец скота». Бык, которого везут на бойню, похож в этом полотне на апокалипсического зверя, провидящего не только собственную близкую гибель, но и грядущие небывалые социальные катастрофы, в то время как везущая телегу загадочная и задумчивая лошадка воплощает надежду, ибо несет в своем чреве зарождающуюся жизнь. Можно упомянуть еще одно произведение начала 1910-х - гуашь «Канун Судного дня», в которой предназначенный в жертву петух потрясенно смотрит на страницы Священного Писания, словно приобщаясь к вселенским событиям, для исполнения которых ему предстоит умереть.

Неотъемлемые участники панно для еврейского камерного театра (1920) - корова и коза; молоко козы, изображенной на фоне церкви, символически питает художника в одном произведении 1920-х гг. В грандиозной серии офортов и гуашей на тему Библии, созданной Шагалом в основном в 1930-е гг. и продолженной после войны, в литографиях и в живописи на ту же тему животные неотделимы от пастушеского уклада жизни патриархов. Они спасаются от потопа в ноевом ковчеге, сгорают в мистическом огне жертвенников, являются в видениях Иезекииля и пророчествах Исайи, населяют вместе с Адом и Евой рай, образуя, как и во многих других работах Шагала, «тройственный союз» с влюбленными.

Параллельно с библейской в искусстве Шагала постоянно звучала также тема цирка, трактованного как некая модель мироздания и также наполненного животными - от ангелических цирковых лошадок до львов, словно сошедших, по словам художника, с украшений трона царя Соломона. Порой Шагал создавал в связи с цирком фантастические гибриды живых существ, заставляющих вспоминать упомянутые выше пророчества Иезекииля и олицетворяющие единство всего сущего.

Во время пребывания Мастера в 1940-е гг. в Америке и Мексике в созданных им изображениях животных чувствуется влияние тропической флоры. Животные населяют работы Шагала, связанные с театром: живописные панно и эскизы костюмов к балетам и операм, которые художник оформлял в Америке и во Франции. Позже, когда он освоит новые для себя техники - витраж, керамику, мозаику, гобелен, скульптуру, с их помощью также будут создаваться излюбленные Мастером из Витебска образы, воплощающие душу зверей и тайну их бытия.

Последнее относится и к гуашам к «Басням» Лафонтена. Животные в них в согласии с характером иллюстрируемого текста являются в целом более реалистичными и менее фантасмагоричными, чем те, что фигурировали в библейских и цирковых композициях или декорациях балетов и опер, но также имеют, образно говоря, особую, «шагаловскую» породу. Заимствуя у Лафонтена общую фабулу и психологическую ситуацию, характер и повадку зверя, Шагал по-своему расставляет акценты, отказывается от аллегоричности в трактовке животных, а также от назидательности, характерной для басни, как литературного жанра. В созданных им композициях нет бытовой приземленности, физическое начало в них сосуществует с метафизическим, звери показываются не только извне, но и изнутри, как существа, живущие собственной, отличной от человеческой и волнующей своими тайнами жизнью. Шагал свободно формирует не только персонажей, но и окружающую их среду, подчиняя ее собственным задачам, далеким от имитации натуры. Французская сельская природа, составляющая почти постоянный фон изображений, частично абстрагируется, но главным образом «космизируется», причем, в соответствии со своей поэтикой Шагал соединяет макро- и микрокосмос. События разворачиваются и в определенном месте, и в мировом пространстве, между землей и небом, откуда порой являются языческие боги.

Другая, не менее характерная черта гуашей к басням Лафонтена состоит в том, что они (как и многие другие живописные работы Мастера середины 1920-х гг.) знаменуют собой новый этап эволюции шагаловской живописи. Из нее уходят кубистическое гранение формы и определенная графичность стиля, которые, наряду с полихромностью, были присущи творениям художника 1910-х и начала 1920-х гг. Форма теперь мягко лепится цветом, пастозно-сгущенным или почти бестелесным, широкими или мелкими мазками краски, переливающейся оттенками и пронизанной светом.

В иллюстрациях к «Басням» Шагал, как обычно, выстраивает свое собственное, параллельное литературному повествование, которое читается современным зрителем с неослабевающим интересом. Причина тому - не только созвучие языка гуашей нашей эпохе, но и отличающее иллюстрации Шагала неповторяющееся разнообразие образов и цветопластических решений, красота и выразительность создаваемых композиций.

Несмотря на безусловное доминирование в гуашах к «Басням» изображений животных, в сравнительно небольшой части листов они находятся в окружении людей, а порой вообще отсутствуют.

В гуаши к басне «Мельник, его сын и осел» старый мельник показан туповато-звероподобным, в то время как его сын выглядит испуганным и жалеющим осла, которого, привязанным к палке, несут на ярмарку. Усиливая значительность и загадочность образа животного (а также в соответствии с общим духом эпохи, полной переворотов и «сдвигов»), Шагал использует прием совмещения пространственных планов, показывая голову осла перевернутой и одновременно вернувшейся в нормальное положение. Два крестьянина на обочине дороги выражают изумление увиденным, а надо всем поднимается сиреневое поле, увенчанное зданием церкви.

В гуаши «Дровосек и Меркурий» мы видим безутешное горе крестьянина, потерявшего топор, и сострадание посланца юпитера, который прямо с неба доставляет герою орудие его труда.

Сам Юпитер появляется в листе «Завязший воз». Очерченный тончайшим контуром, почти невидимый, бог возникает из белого облака и наставляет возницу не сидеть сложа руки. Гуашь эта особенно красива по колориту благодаря сочетанию изумрудно-зеленой с лиловым, светящейся поклажи, окрашенного в кобальт возницы, белого с желтым вола и богатого оттенками красно-охристого фона.

В листе «Волк и мать с ребенком» молодая мать грозится отдать волку плачущее дитя, и этого волка, наивно поверившего словам женщины, Шагал изображает в окне с той же «наивной» прямотой.

В иллюстрации к басне «Два осла» глупый погонщик тонет в реке вместе с ослом, несущим легкие, но способные вбирать в себя воду губки, в то время, как другой ослик, тяжело нагруженный солью, которая растворилась в реке, благополучно достигает берега и с детской невинностью смотрит на происходящее. (Вообще «детскость» - весьма важная для Шагала примета многих его героев из звериного царства.) В данной гуаши художник окрашивает осликов в синий и зеленый цвет, голову погонщика выделяет желто-красным, а всю композицию выдерживает в зеленых тонах растительного мира и тончайших золотисто-голубых оттенках воды.

В гуаши «Лебедь и повар» лебедь, неотделимая от синей, в белых перьях пены, реки одерживает своей кротостью и одухотворенностью победу над разбойничьего вида поваром.

Вообще человек в гуашах по большей части не вызывает симпатий автора. Спрятавшийся в кустах, он стреляет из лука в птицу, и мы видим ее предсмертные страдания. В гуаши «Человек и его изображение» синее зеркало ручья честно являет герою его отталкивающий облик. В листе «Кюре и смерть» алчность священника становится причиной крушения похоронного кортежа, и только вставшая на дыбы лошадь выражает моральное осуждение происходящего. В листе «Шутник и рыбы» компания за столом в своем почти демоническом гротеске напоминает офорты к «Мертвым душам» Гоголя...

Но, как уже говорилось, в большинстве иллюстраций доминируют образы животных.

В гуаши к басне «Вол и лягушка» окрашенный в желтые, зеленые, синие и фиолетовые тона вол как будто врывается в пространство листа, как на арену, эффектно выделяясь на темно-красном фоне. Рядом с волом изображена бадья с микроскопическим кормом и деревца с мельчайшими листьями. Но самое впечатляющее в гуаши - выражение морды животного, которое заставляет вспомнить знаменитое «лицо коня» из «Столбцов» Н. Заболоцкого. Подобно этому коню, вол у Шагала погружен в глубокие думы, которых не дано понять человеку. Полон неотразимого очарования изображенный художником настороженно-пугливый, бегущий заяц («Заяц и лягушки»). Аист, написанный на интенсивно зеленом фоне и обведенный черным контуром, который вмещает в себя целый букет красок, высится на берегу синего потока с рыбками, похожими на ювелирные изделия («Аист»). В листе «Орел, свинья и кошка» на фоне глубокой синевы мироздания изображено дерево, вызывающее ассоциации с мифологическим Древом жизни. В его драгоценной зеленой листве, обозначая иерархию животного мира, царит орел, на стволе располагается кошка, а у корней дерева - свинья.

Столь же величественный образ создан в гуаши к басне «лиса и виноград». Гроздь винограда, как будто состоящая из драгоценных камней, спускается прямо с покрытых облаками небес, которые простираются до сосредоточенно-внимательной желтой морды лисицы.

Другая лиса уговаривает петуха спуститься к ней с дерева («Петух и лиса»), но похожий на мудрого еврейского ребе петух, не желая быть съеденным, запугивает ее вымышленными собаками (видение одной из них появляется в верхней части листа). наконец, еще одна лиса, полная энергии и отливающая золотыми и зелеными красками, готовится в синеве вечера прыгнуть на сидящих на ветке индюшек, которые в своей отрешенной неподвижности словно олицетворяют величавое бесстрастие природы.

В иллюстрации к басне «Волк и ягненок» ощерившийся волк - само воплощение зла, а трогательно-кроткий ягненок, напоминающий тех, что рисовал в «Маленьком принце» Сент-Экзюпери, кажется готовым своей жертвенной гибелью искупить это зло.

В отличие от волка в описанной гуаши молодой лев в иллюстрации к басне «Лев и комар» показан совсем не кровожадным. Опрокинувшийся в своей борьбе с комаром на спину, с поднятой лапой и отклоненной к зрителю головой, он написан легчайшими, вибрирующими мазками голубых, желтых, розовых, зеленых и белых тонов, светящихся, подобно видению, на черном фоне.

Тот же лев предстает в другой гуаши состарившимся, с мордой, напоминающей человеческое лицо и полной одновременно величия и скрытого страдания. Молодые животные, выражая победу над царем зверей, пинают и бодают его, и их не слишком моральной, но динамичной игре вторит игра желтых и коричневых пятен фона.

Другой царь зверей - медведь («Медведь и охотники») движется к зрителю и притворившемуся мертвым охотнику на первом плане (второй в это время прячется на дереве). Окрашенный в сияющие золотом синие и коричневые тона, которые выделяются на светло-зеленом и изумрудном фоне, зверь как будто пытается что-то сказать нам на своем непонятном нам наречии.

В некоторых гуашах особенно ярко проявляется изначально присущее Шагалу чувство юмора - умение не только возвышать, но и снижать своих героев. таков его «Вороненок», примостившийся на спине кажущегося огромным желтого барана и при этом видящий себя в мечтах орлом, который несет в облаках барашка...

Гуашь «Слон и крыса» заставляет вспомнить слова Воллара об индийских источниках басен Лафонтена. Оставляя без внимания крысу, Шагал пишет огромного слона, который не вмещается в пространство гуаши, предстающей симфонией цвета и тончайших контуров. Со своей «ношей трехэтажной» слон и вся гуашь кажутся порождением восточной фантазии.

К безусловным шедеврам серии относится лист «Юнона и павлин». Трактованная по-шагаловски гротескно, фигурка греческой богини далека от античных канонов красоты, но излучает божественную мудрость, в то время как павлин несказанной красотой своего раскрытого оперения превосходит, кажется, самые изысканные художественные творения и Востока, и Запада.

В связи с описанными выше работами хочется упомянуть еще одну гуашь - «Куропатка и петухи», в которой художник использует прием, примененный им в ряде предыдущих произведений - противопоставление статичных и динамичных форм. Невозмутимая и безмятежная куропатка на первом плане контрастирует с собирающимися напасть на нее петухами, размещенными в верхней части композиции. Вылепленные насыщенными красками в сочетании с сияющим золотисто-розовым фоном, они кажутся деталями драгоценного восточного ковра.

Одна из самых драматичных гуашей серии - «Два попугая и король с сыном». Сюжет басни - убийство сыном короля воробья, которого любил сын попугая, в отместку выклевавший своему обидчику глаза, - остается «за кадром». Мы видим в центре картины большого многоцветного попугая. Рядом с птицей, напоминающей изделия из восточных эмалей, помещен исполненный величия и глубокого драматизма король, который заставляет вспоминать уже не Восток, а Рембрандта. На заднем плане показан виновник трагедии, держащий в руках молодого попугая.

Заканчивая краткий обзор гуашей, воспроизведенных в издании к французским выставкам, нельзя не сказать еще об одном сюжете, близком Шагалу: метаморфозах сущего. Таковы две иллюстрации к басням, в которых кошка и мышь превращаются в девушку. Особенно впечатляет последнее произведение, в котором фигура девушки рождается как будто не мышью, а всем мирозданием - землей с цветными горами и небом с красным шаром солнца...

Шагалу так и не удалось создать в офорте цветовой эквивалент гуашей (в будущем он будет редко обращаться к технике цветного офорта, поскольку она не позволяла ему достичь нужной силы цвета). Однако именно на основе гуашей были созданы 100 черно-белых листов в технике офорта, а также сухой иглы, акватинты и рулетки. Богатству цвета гуашей в этих листах соответствовало бесконечное разнообразие оттенков черного и белого. Здесь царствует стихия гравюры в рембрандтовском ее понимании - как стихия света и тьмы, рождающихся из пятен и штрихов типографской краски. Контрасты черного и белого создают впечатление ослепительных вспышек света, в то время как тончайшие тональные переходы делают поверхность листов похожей на переливчатую восточную ткань.

Два несброшюрованных тома оригинальных офортов Шагала к «Басням» Лафонтена (к первоначальным 100 листам он прибавил еще два) были отпечатаны Териадом в Париже в 1952 г. Семья художника позже подарит один экземпляр тиража Эрмитажу и еще один - Музею изобразительных искусств им. А.С. Пушкина.

Наталья Апчинская,

кандидат искусствоведения,

г. Москва, Россия.

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 18. Витебск: Витебская областная типография, 2010. С. 24-28.



[1] В будущем Шагал будет предварять почти всю свою черно-белую, а также цветную печатную графику композициями, выполненными в технике гуаши или пастели.

[2] Marc Chagall. Les Fables de La Fontaine. Cere, Musee d'Art Moderne, 1995-1996; Musee National Message Biblique Marc Chagall, 1996. Paris, Editions de Reunion des musees nationaux, 1995.

[3] Басни Лафонтена. Полное собрание сочинений. М., 2001. С. 133-134.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva