Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Наталья Козырева. О творчестве А.Л. Каплана и еврейской художественной культуре



Наталья Козырева

О творчестве А.Л. Каплана и еврейской

художественной культуре [1]

 

На Пятом сионистском конгрессе в Базеле (1901) философ Мартин Бубер произнес слова, подводившие итог долгим размышлениям о судьбе современной еврейской культуры: «Возможно ли еврейское искусство сегодня? Есть лишь один ответ - ясный и суровый: нет!».[2] Год спустя Бубер уточнил: «Национальное искусство нуждается в почве, из которой оно произрастает, и в небе, к которому оно стремится. <...> Национальный стиль нуждается в однородном обществе, на которое он опирается и для которого существует».[3]

Ту почву и среду, о которой мечтал Бубер, исследователи еврейской культуры уже давно находят в российской черте оседлости, в местечке. Именно здесь, в штетле, родились и получили первые, сущностные представления о жизни очень разные художники. С первых десятилетий ХХ века основные достижения еврейского искусства прочно связаны с Россией, с именами Марка Шагала, Натана Альтмана, Лазаря Лисицкого, Давида Штеренберга, Александра Тышлера, Соломона Юдовина и многих других. К их числу принадлежит и Анатолий Каплан.

В известной статье 1919 года, посвященной еврейской живописи, идеологи и участники созданной в Киеве Культур-Лиги - своеобразном центре еврейской культуры - Иссахар-Бер Рыбак и Барух Аронсон подчеркивали, что «первые попытки еврейских художников воплотить некоторые специфические элементы в своей живописи были предприняты в России. Наиболее ярким проявлением их достижений в этой области является творчество Шагала, Фалька и Альтмана, весьма своеобразно воспринявших современную абстрактную форму».[4]

Художники, принадлежавшие к «первому авангарду», были убеждены в том, что именно абстрактное творчество более всего отражает еврейское пластическое мышление, которому изначально присущи плоскостность, символичность и графичность. Поэтому они столь критично относились к воспроизведению жизненных реалий не только в изобразительном искусстве, но и в литературе, называя такие изображения анекдотом и не признавая подобную живопись даже у Шагала, которого они считали «единственным, кто смог понять, оценить и частично творчески переосмыслить народное еврейское пластическое наследие».

 

Анатолий Каплан. Автопортрет.

Бумага, грифельный карандаш. 1945 г.

 

Авторы статьи рассматривали работы художников-евреев в России, обратившихся «к изображению еврейского быта - типов евреев и евреек, на улице и в синагоге, торгующих и молящихся, молитвенного экстаза и синагог с их бедным интерьером и мрачным колоритом», и не совсем справедливо утверждали, что подобные произведения «являются примерами еврейского «передвижнического» натурализма в живописи, который, к сожалению, был тогда тесно связан со слабым и плохим бытописательством в литературном творчестве Менделе, Шолом-Алейхема и начинающего Переца».[5]

Слишком строгая критика признанных классиков еврейской литературы, несомненно, была вызвана остротой полемических споров о «национальной сущности», которую, по мнению деятелей Культур-Лиги, призваны выразить лишь новые беспредметные художественные формы, и азартом борьбы с мелочной натуралистичностью во имя национальной по своей природе «чистой» формы.

Вместе с тем, трудно представить, что авторы статьи могли недооценивать вербальную, литературную основу еврейской традиции, более всего отраженную в подробно прописанных до важнейших смысловых мелочей реалистических деталях. Не случайно исследователи выделяют такую форму народного творчества как притча, описывающую конкретную, нередко бытовую ситуацию, за которой скрывается глубокий и всеобъемлющий смысл (Михаил Рашковецкий). Вслед за лучшими текстами, написанными на идише, романами, повестями и рассказами, еврейские художники старались уйти от поверхностного бытописательного реализма к многозначной и глубокой, нередко «зашифрованной», притче, где принцип выразительности решительно преобладал над принципом «подражания природе».

 

Анатолий Каплан. Из блокнотов для эскизов.

Жлобин. Бумага, уголь. 1930 г. Из коллекции Музея Марка Шагала.

 Дар И. и Л. Кушнир.

 

«Лирический экспрессионизм» Анатолия Каплана, без сомнения, тяготеет к наиболее глубинным, «притчевым» образно-тематическим, пластическим и стилистическим поискам предшественников - и художников, и, особенно, ведущих еврейских писателей.

Часто повторяют известную фразу Шагала: «Если бы я не был евреем в том смысле, который я вкладываю в это слово, я никогда не стал бы художником, или был бы другим художником». Кажется, что Каплан мог бы напрямую отнести эти слова к себе.

Он обладал редким качеством - исключительным лирическим дарованием. Его камерное искусство, замкнутое на истории еврейской жизни, оказалось современным и актуальным, потому что соединило в себе самые главные черты, выявленные еще деятелями «еврейского возрождения» начала ХХ столетия. Об этих чертах ярко и точно сказал Абрам Эфрос в давней статье «Лампа Аладдина»: «Нашего эстетического возрождения или не будет вовсе, или оно взойдет на тех же двух корнях, на которых всходит все мировое искусство современности - на модернизме и народном творчестве».[6]

Что же сделал Каплан в середине ХХ века? Немало - он возобновил темы так называемой «идиш-культуры» с ее характерными мотивами гонения, упадка и умирания еврейского местечка, вернулся к традиционной древней символике иудаизма. Он нашел возможность, не прибегая к формам абстрактного искусства, оставаться в границах еврейского пластического мышления. Он широко использовал образы старых семейных фотографий, запечатлевших бытовые сюжеты, соединил подробности этнографических зарисовок и орнаментальный декор надгробий и получил собственную романтически-живописную формулу, которая и отличает искусство Каплана. Он нашел свой изобразительный язык, в интонациях, ритмах и образах которого, несмотря на абсолютно земную принадлежность, есть и «планетарность», и «чувство космоса».[7]

Художники Культур-Лиги когда-то мечтали «создать сплав нашей истории, живущей в нас, с культурой нового времени. <...> Это культура всей <...> диаспоры, идишланд, границы которой весь мир. <...> Новый естественный еврей не нуждается в оправдании своего еврейства, так как оно в нем органично, <...> как органична в нем одновременно и культура общечеловеческая».[8] Соответствует ли биография «естественного еврея» - советского художника Каплана - этой давней мечте?

Основные вехи этой биографии немногочисленны. Танхум (Анатолий) Каплан родился 28 декабря 1902 года (по новому стилю 10 января 1903 года) в Рогачеве, умер 3 июля 1980-го в Ленинграде. Учился в Ленинградском ВХУТЕИНе - Академии художеств в 1921-1927 годах. Начал работать в литографии в 1937-м. Среди основных произведений мастера литографские циклы «Касриловка» (1937-1940), «Ленинград в годы войны» (1944-1947), «Заколдованный портной» (1953-1963), «Тевье-молочник» (1957-1961), «Еврейские народные песни» (1958-1960), «Стемпеню» (1963-1967), «Фишка Хромой» (1966-1967), офорты «Рогачев», керамика и скульптура - малая пластика (1970-е).

Жизнь каждого художника уникальна и неповторима. Но чтобы подчеркнуть определенные исторические параллели и пересечения, попробуем сравнить судьбу Каплана с судьбой, например, Хаима Сутина, его старшего современника и земляка, и мы увидим, сколь благополучна и органична на первый, внешний, взгляд была жизнь советского еврея Анатолия Каплана, осуществленная в его творчестве.

Григорий Островский утверждает: «Искусство Сутина отмечено печатью истинно еврейской обреченности». И развивает свою мысль: «Нам представляется, что драма его судьбы и его творчества - это трагедия евреев российской диаспоры, зажатых чертой оседлости. Вырвавшись из нее, художник так и не научился дышать полной грудью; ему всегда словно бы не хватало воздуха. Печать еврейства Сутин всегда остро ощущал - с момента рождения в духовном гетто и до смерти в оккупированном нацистами Париже».

Каплану было тринадцать лет, когда ненавистную «черту» отменили, и девятнадцатилетний юноша, отправившись учиться в бывшую столицу Российской империи, уже не беспокоился о возможных репрессиях. Юный художник был свободен в своем выборе, в передвижении, в творчестве, его не мучили комплексы неполноценности и неравенства, по крайней мере, в начале его становления и возмужания.

Далее в своих рассуждениях о жизни Сутина Островский отмечает: «Ни в одном из жанров - портрете, пейзаже, натюрморте - еврейской темы у Сутина нет. Все свои сюжеты он находил в окружающей жизни, но обыденное трансформировалось у него в трагическое, мучительные противоречия цветов и линий рождали ощущение апокалипсиса. Но это сугубо еврейский трагизм, еврейская боль. Жизнь Сутина пришлась на эпоху, которую историки характеризуют как ломку еврейского традиционного уклада и ломку еврейского традиционного мировидения».

Сутин не стремился вернуться в свое детское прошлое, его еврейское «я» не нуждалось в корневой подпитке. У Каплана происходит обратное - он до конца дней не мог расстаться с единственно возможной для него формой самореализации - постоянным возвращением в минувшее, в ушедший навсегда мир, бывший для художника, возможно, более реальным, чем окружавшая его действительность. Еврейская боль, ранившая память детства, воплотилась в созданные им произведения с невиданной раньше нежностью и мудростью. Каплан прощался с мучительным «былым», не проклиная и не глумясь, но прощая. «Ломка традиционного мировидения» не смогла разрушить его самобытное позитивное мироощущение, которое и было истинно национальным.

И в заключение Островский утверждает: «Судьба Сутина - это судьба художников, отвергнутых обществом и отвергнувших его, и в этой отверженности сказался код исторической судьбы еврейского народа. Страстная жажда жизни, диктующая палитру красок: хаос зеленого, желтого, красного, коричневого, фиолетового и трагическое предвидение гибели, отразившееся в постепенном предпочтении венозно-кровавого цвета - все это шло от еврейского мировосприятия».[9]

Живопись позволяет передать самые горькие, но и радостные жизненные ощущения. В последнем тезисе есть аналогия с творческой индивидуальностью Каплана, часто предпочитавшего ту же самую колористическую гамму. Стоит ли говорить, что выбор цвета рожден еврейским миропониманием? Возможно, тем более, что если в искусстве Каплана далеко не сразу обнаруживаются драматические противоречия бытия, трагизм существования отверженного изгоя, это не значит, что оно лишено напряженности и глубоких философских размышлений и переживаний.

 

Анатолий Каплан. Шолом-Алейхем. "Стемпеню".

Свадебные шуты. Литография. 1966 (?) г.

 

Каплан, в отличие от Сутина, но точно так же, как Шагал, никогда не отрывался от родных мест, маленького белорусского городка Рогачева, не забывал и не отвергал свои корни, неотъемлемую часть своего духовного мира. Воспоминания, совмещенные с литературными образами особенно близкого художнику Шолом-Алейхема, легли в основу не имеющего границ изобразительного пространства, в которое на всю жизнь погрузился Каплан. Его творческий путь определился рано, однако формы воплощения его художественного мира, открытая и страстная эмоциональность, свойственная его произведениям, проявлялись постепенно и с годами становились все более изощренными, отмеченными безупречным мастерством.

Каплан  оставался человеком своего времени, поэтому нельзя забывать, что и на его долю выпали испытания, которые коснулись большинства советских людей еврейской национальности в середине ХХ века. Бесспорно, советская власть изменила еврейскую судьбу в России. После отмены в 1915 году пресловутой черты оседлости она больше не была введена. Началась свободная миграция прежде всего еврейской молодежи в города, в учебные заведения, что привело к своеобразной идентификации с советской властью. По верному замечанию Екатерины Деготь, евреи - интеллигенты, художники, писатели увидели для себя исторический шанс стать «просто» художниками - не евреями. Именно это сделало их самыми горячими сторонниками интернационализма. И они же оказались его жертвами после 1948 года, когда интернационализм обернулся «безродным космополитизмом». Этот страшный год стал продолжением Холокоста в СССР, он отмечен убийством Михоэлса, арестом и расстрелами крупнейших деятелей еврейской культуры и литературы. Был закрыт Государственный еврейский театр, разгромлен Еврейский антифашистский комитет. Можно говорить о том, что естественное развитие еврейской художественной культуры в нашей стране оказалось прервано.

Однако именно в это время началась интенсивная творческая работа Каплана. В конце 1952 года художник обратился к первому циклу из произведений Шолом-Алейхема «Заколдованный портной». Он хорошо знал, что разгул официального антисемитизма в любую минуту угрожает его жизни и творчеству. Но еврейское самоутверждение и подлинное мужество привели художника к единственному решению, требующему сохранить собственный мир, собственное достоинство. Как писала исследователь его творчества Инесса Липович, «ни боец, ни манифестант, ни декларатор, он, тем не менее, обладал особой силой несокрушимого творческого сопротивления в эпоху расцвета конформизма в искусстве».[10]

Каплан старался не быть похожим не только на великого Шагала, но и на своих современников, живших рядом в Ленинграде - блестящего Альтмана, строгого Юдовина, часто приезжавшего для оформления спектаклей Тышлера. Он дружил с художником, этнографом и ученым Давидом Гоберманом, благодаря которому постиг основные принципы образной системы еврейского искусства и хорошо знал особенности народного образного ряда, символически связанного с идеей Избавления и восстановления Храма. Из этого источника возникли в его произведениях многочисленные львы, деревья, цветы, виноградная лоза, голуби и менора. «Он создал свой мир, свою систему координат в интерпретации реальности, обращенную в прошлое и основанную на постоянном возвращении к истокам народной культуры», справедливо подчеркивала Липович.[11]

В 1960-е - 1970-е годы Каплану было «официально разрешено» постоянно работать с еврейскими текстами, его произведения принимались на выставки, литографские циклы печатались в типографии Художественного фонда и мастерской Союза художников. В 1961 году благодаря Эрику Эсторику в Лондоне в Grosvenor Gallery открылась первая персональная выставка Каплана в составе 130 произведений, и с этого времени многочисленные западные музеи познакомились с его творчеством.

В 1995 году в Нью-Йорке была организована выставка «Русские еврейские художники в век перемен. 1890 - 1990». Ее куратор Екатерина Деготь тогда же комментировала экспозицию: «По выставке ясно: в искусстве рубежа веков евреев единицы, в авангарде - некоторая часть, но в неофициальном искусстве 1960-х и особенно 1970-х они не дополнение, но само это искусство: Рабин, Рогинский, Штейнберг, Комар и Меламид, Кабаков, Булатов, Пивоваров. Все они евреи по паспорту, но еврейское ли у них искусство? С точки зрения сюжета - конечно, нет. С точки зрения самой позиции художника - возможно, да».[12]

Анатолия Львовича Каплана не коснулись проблемы «другого искусства», он не был знаком с новым поколением евреев-художников, разрушивших основы советской догматики. По какой-то странной случайности, как в свое время его старшие, так и младшие коллеги проходили другими жизненными и творческими путями.

Но именно Каплан, методично и несуетливо, в течение десятилетий постигал в своем искусстве вечные общечеловеческие истины и переводил их, как умел, в произведения высокого искусства, давая зрителям возможность остановиться и подумать над вопросами: «Кто ты, человек? Зачем родился? Что сделал? Как умер?» Какой национальности эти вопросы - уже не важно. Главное - найти на них ответы.

 

Наталья Козырева,

Санкт-Петербург, Россия

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 19-20.

Витебск: Витебская областная типография, 2011. С. 178-182.



[1] Доклад прозвучал 30 апреля 2011 г. на I Международных Каплановских чтениях в Рогачеве.

[2] Цит. по: Казовский Г.И.. Еврейское искусство в России. 1900-1948. Этапы истории // Советское искусствознание 27. М., 1991. С. 235.

[3] Там же. С. 235-236.

[4] Там же. С. 247.

[5] Цит. по: Еврейский обозреватель. 23/162. Декабрь 2007 // obozrevatel@jewukr.org.

[6] Эфрос А.. Лампа Аладдина // Еврейский мир. Литературный сборник под ред.А. Соболя и Э.Б. Лойтера. Вып.1. [М., 1918]. С. 301.

[7] См.: Мочалов Л.. Анатолий Каплан (1902-1980) // Панорама искусств 5. М., 1982. С. 65.

[8] Цит. по: www.jerusalem-korczak-home.com./zlata 121.htm.

[9] Островский Г. Кто мы? Заметки о национальной идентификации еврейских художников // www.judaicaru.org/mekorhaim/vzglyad-36.html.

[10] Липович И.. Мир Каплана // Анатолий Каплан. Живопись, графика, керамика, стекло, скульптура. Государственный Русский музей. СПб, 1995. С. 42.

[11] Там же.

[12] Деготь Е. В русском искусстве были и евреи, и еврейский вопрос // «Коммерсантъ». 1995. № 205 (923). 3 ноября.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva