Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Воспоминания Г.Я. Юдина. Записала Алла Никитина



Знакомство с Гавриилом Яковлевичем Юдиным я отношу к самым интерсным моментам моей работы на Витебском телевидении. Известный ленинградский дирижер, уроженец Витебска, приехал к нам в литературную редакцию по приглашению ее тогдашнего зава, Давида Григорьевича Симановича. Прежде написал, представился и изъявил желание рассказать о городе, который любит, где прошли его детские и отроческие годы. Давид Григорьевич вел тогда очень интересную программу "Страницы истории Витебска", где, в сущности, реанимировал прошлое города, и Гавриил Яковлевич оказался как нельзя к стати. Он привез с собой только что изданную книгу «За граню прошлых дней» с очень теплым предисловием его друга композитора Дмитрия Шостаковича, где, в частности, описывал музыкальную жизнь города в первые революционные годы. 

СлушатьЮдина, гулять с ним по Витебску было большим удовольствием. Его удивительная, фотографическая память во всех подробностях восстанавливала события, среду, быт и городскую атмосферу начала ХХ века, которые формировали его личность, и которым, по его словам, он во многом обязан своим будущим. Вербальный, с отменным чувством юмора, он чудесным образом оживлял старые витебские открытки с изображением мест, где прошло его детство и гимназические годы: Соборная, Суворова, Замковая, Дворцовая - его почва и его судьба. На Соборной он родился , здесь же услышал первые звуки рояля, оперные арии и романсы в исполнени матери, известной певицы, здесь познакомился с лучшими предствителями музыкальной и художественной элиты Витебска. На улицу Пушкинскую бегал в Алексеевскую гимназию, а в том месте, где Витьба впадает в Двину, у подножья Успенской горки, дрался с мальчишками стенка на стенку - не зря оно называлось для нескольких поколений гимназистов Фермопилы.

Записанные мною на магнитную пленку воспоминания Гавриила Яковлевича ни в коем случае не являются подготовленной беседой или интервью. Мы просто разговаривали при включенном микрофоне, и этот разговор, снятый с записи без купюр и редактуры, отдан к печати.

Алла Никитина,

Иерусалим, Израиль

 

Воспоминания Г.Я. Юдина

 

Юрий Моисеевич Пэн, насколько мне известно - я это утверждать не берусь - был товарищем Репина по занятиям у Чистякова в Академии художеств. Как-то раньше я об этом не задумывался, а Репина я живого не видел, он и внешним обликом чрезвычайно напоминал Репина. Он был такого же маленького роста, с такой же бородкой, такой же подвижный, и вообще, я думаю, что Репин был такого же склада человек. И я не сомневаюсь в том, что Пэн сыграл большую роль в том, что Репин приобрел это имение - "Здравнево" под Витебском или Койтово (оно имело в то время название "Койтово тож") и два года он жил подряд под Витебском. Это, кажется, 1898-1900 годы, а потом он приезжал в Витебск каждое лето до той поры, пока не приобрел Пенаты на Карельском перешейке.

И. Пэн. Портрет И. Рабиновича. 1909 г.
Витебский областной краеведческий музей.
Раввин Исаак Рабинович - дед Г.Я. Юдина со стороны матери

Я бывал у Пэна неоднократно, и он бывал в нашем доме. И особенно он бывал часто в доме у пианистки Тейтельбаум-Левинсон.[1] Это замечательная пианистка, ученица Рубинштейна, которая не успела закончить при жизни своего великого учителя консерваторию, кончала она уже при Малозёмовой. Одна из первых, получивших Рубинштейновскую премию, то есть рояль,[2] и получившая звание лауреата  Петербургской консерватории. Она закончила Петербургскую консерваторию в 1896-м году[3] и после этого концеритровала за рубежом с большим успехом в течение двух лет. Вышла замуж за витебского любителя-виолончелиста, сына владельцев пивоваренного завода "Левенбрей" (этот пивоваренный завод и сейчас существует на том же самом месте) и переселилась в Витебск. А когда родители этого музыканта-любителя Адольфа Георгиевича Левинсона состарились, то он стал директором этого пивоваренного завода и виолончель уже, конечно, немножко забросил. Но жена его Фрида Давыдовна играла довольно много - дома, просто для себя и в благотворительных концертах. Она очень часто приезжала к нам домой и музицировала с моей матерью - камерной певицей.[4] Аккомпонировала ей, причем, они засиживались часто до позднего часа, и мы, дети, слушали и фортепианные сочинения в выдающемся исполнении или романсы Брамса, Шумана, Шуберта, которые мать - очень хорошая камерная певица - пела с нею.

Пэн был завсегдатай в семье Левинсонов-Тейтельбаумов и каждый раз просил Фриду Давыдовну сыграть ему его любимую пьесу. И он всегда говорил вот так - я вспоминаю его интонацию: "Сыграйте мне, пожалуйста, токкату-фугу ре-минор Баха". "Токкатуфугуреминор" он так говорил одним махом - это была его любимейшая пьеса. Потом "Чакону" он любил, он вообще любил классическую музыку. Он был благодарнейшим слушателем, впитывал прямо в себя музыку. Когда на него посмотришь, чувствовалось, какое это было для него наслаждение - слушать хорошую музыку в хорошем исполнении.

Он любил писать портреты молодых девушек Витебска. И посвящал этому довольно много своего труда. Одна из его моделей существует и сейчас.  Это Елена Кабищер, вдова покойного скульптора Якерсона. Она, когда была молода, была довольно красивая девушка, и он писал ее портрет и даже, кажется, в Витебске есть ее портрет.[5]

У него было бесконечное множество учеников, и многие из них прославили его школу (я говорю о последних предреволюционных годах).

А.Н.: А кто к этому времени был Пэн?

Он писал и жанровые картины, но он был портретист. В числе его портретов - замечательные портреты моих родственников - деда со стороны отца Гавриила Абрамовича Юдина,[6] а также деда и бабушки со стороны матери, которых он писал по фотографиям, он их живыми не видел.[7] Но великолепные портреты были и те, и другие. И поскольку я хорошо знаю его творческое наследие, я считаю - и это не на основе моих семейных, так сказать, соображений - что они принадлежат к лучшим его произведениям.

А.Н.: Какие у него были манеры, повадки?

Вот я Вам говорю, что он был живой, немножко суетливый, маленького росточка. Я раньше об этом не задумывался, и только сейчас мне пришло в голову, что он был прямо как будто двойник Репина. И его звали витебский Репин - такое у него было прозвище.

А.Н.: А Репин тоже был маленького роста?

Репин тоже был небольшого роста, подвижный, немножко суетливый, очень живой, с большим чувством юмора.

А.Н.: У него было симпатичное лицо?

У Пэна? Очень, очень.

А.Н.: Ходят слухи о том, что он соблазнил жену губернатора, который взял его к себе в город?

Крайне сомневаюсь в этом. Крайне сомневаюсь, потому что, конечно, я его знал, когда он уже был весьма пожилым человеком. Не старым, но пожилым. Но - не знаю.

А.Н.: Говорят, у него было много женщин...

Возможно... Возможно. Писать, во всяком случае, он любил их, но обнаженную натуру я у него - может быть, одно-два полотна - видел.

А.Н.: Расскажите мне, пожалуйста, как он жил.

Он жил в доме, который сейчас не существует. На его месте сейчас построен другой дом - это тот самый дом в начале улицы Гоголя, а сейчас это продолжение Ленина, внизу "Бульбяная", на самом углу. Следующий дом - это были два дома, они вплотную стояли - следующий дом вниз, к дамбе по правой стороне, если идти от площади. Он там жил, причем, если я не ошибаюсь, это был даже не третий, четвертый этаж. Но, может быть, это был и третий - я сказать точно не могу. Во всяком случае, это было на последнем этаже, специально, чтобы было света больше. Это была действительно довольно светлая квартира, неухоженная такая. Я помню смутно три комнаты, очень у него не разгуливал по квартире. По-моему, он жил один, и кто-то приходил к нему помогать убираться. Во всяком случае, он не был женат, я его не знал женатым, я знал, что он живет один. Он любил общество, и не скажу, что он был такой уж разговорчивый, но он мог в обществе рассказать что-нибудь занятное, слушал прекрасно разговоры других и особенно, конечно, музыку очень любил.

А.Н.: Он был образован?

Не знаю - мне было слишком мало лет. И потом, все-таки после революции его как-то несправедливо оттеснили. Сначала организовали училище и приехал Добужинский в качестве директора училища, побыл месяца два или три, а потом уехал в Литву, он же был литовец.[8] А потом приехал Шагал, и Шагал, конечно, в Витебске был кумиром. Я его видел только один раз на улице.

А.Н.: Шагал уже был кумиром?

Да, Шагал уже имел мировое имя. Не такое, как впоследствии, но, во всяком случае, громкое имя имел, громкое. Он в Париже уже достаточно убедительно прозвучал.

А.Н.: В какие годы он был учеником Пэна?

Он был учеником Пэна в самом начале 1900-х годов. Я не помню, рассказывал ли я Вам историю с вывеской в Лиозно? Это очень интересная история, связанная с Шагалом. Я Вам ее расскажу не слишком подробно, но все-таки основное я хочу Вам рассказать.

Однажды, когда я был в Карловых Варах в санатории, у меня там появились знакомые из Бельгии. Я сидел за одним столиком, а они сидели за соседним. И вот как-то я сижу с ними, разговариваю, и ко мне подходит пара стариков и садятся за мой столик (я сидел один за тем столиком на три места).  Я слышу, они обращаются к официантке на плохом русском языке. А между собой говорят на плохом английском. Поскольку я услышал от них русскую речь с таким акцентом, который для меня не составлял никаких сомнений, я подошел к ним и сказал: "Позвольте представиться - я ваш сосед по столу. Из какого города Белоруссии или черты оседлости вы уехали за рубеж?" Он говорит: "Но Вы, наверное, не знаете этого города". Я говорю: "Почему не знаю? Скажите!" Он говорит: "Из Витебска". Так я и сел тут же от удивления. "Даже, собственно, - говорит, - не из Витебска, а из одного местечка под Витебском". Тут я уже набрался нахальства и говорю: "Может быть, из Лиозно?" А он говорит: "А Вы что, и Лиозно знаете?" Я говорю: "Ну как не знать,  это же родина Шагала". А он говорит: "Нет, родина Шагала - это Витебск. Вы земляк Шагала. Маленьким ребенком его мать из Витебска привезла в Лиозно, когда ему полгода было или год. Во всяком случае, когда его мать овдовела - отец умер - то его мать вышла замуж за лиозненского парикмахера и переехала в Лиозно. Он был совсем маленький, ему было лет шесть или пять, из Витебска он уехал в Лиозно. [9] Это я Вам могу сказать совершенно точно, я жил там". И вот, значит, я вижу, что этот мой бельгиец не может сидеть спокойно за соседним столом, поворачивается в нашу сторону. Я чувствую, что он услышал слово Шагал, я понял, в чем его интерес. Ну я, так как был уже после обеда и прощался со своими новыми соседями, подхожу опять к этому бельгийцу. Он говорит: "Что они Вам там сказали о Шагале?" Я говорю, что в Лиозно его отчим был парикмахер. "А, - говорит он, - теперь я все понимаю". Тогда я спрашиваю: "А что Вы теперь все понимаете?" "Я теперь Вам расскажу. Долгое время в Витебск не было въезда иностранцам, пока в Витебске не появилось отделение интуриста (а этот мой знакомый очень большой любитель изобразительного искусства). Один мой парижский антиквар - большой любитель живописи - добился у советского правительства разрешения приехать в Витебск. Он из Москвы приехал в Витебск, взял такси и поехал прямо в Лиозно. Пошел прямо в коммунальную парикмахерскую и обратился к заведующему, чтобы тот ему продал вывеску. Тот сказал: "Я не могу". Он стал набавлять цену, и когда дошло до 500 рублей, заведующий парикмахерской сказал: "Ну, подождите, я пойду в райком и выясню". Там сказали: "Хорошо, продавай за 500 рублей эту вывеску, только оформи это соответствующим образом". Всё местечко сбежалось смотреть, как снимают вывеску, упаковывают со всеми предосторожностями в целлофан, увозят в Париж и потом она продается. Это был первый опус Шагала, потому что когда его отчим увидел, что он что-то малюет, он ему сказал: "Чем просто что-то малевать, сделай мне вывеску". И потом, есть его известная картина, где "плата вперед - двадцать копеек". Это изображена та же самая лиозненская парикмахерская. Но это уже картина. Он написал ее, может быть, по памяти, где с левой стороны крупно: "Плата вперед - двадцать копеек". [10] А это была его первая работа - вывеска в парикмахерской в Лиозно.[11] Вот такую историю я помню из области Шагала.

Но Шагал пробыл в Витебске не очень долго. Появился в Витебске Малевич, и, в общем, его выжил фактически. Малевич сбил всех своими квадратами, красными кругами и прочим супрематизмом - ну, буквально почти всех шагаловских учеников. И Шагал вскоре махнул рукой. Он, конечно, любил свой город. Но он уехал в Москву и потом вскоре за границу.

А Пэн как-то в общем затерялся в послереволюционные годы, в первые послереволюционные годы. Что было дальше, я не знаю, потому что я вскоре уехал и приезжал только зимой 1922 года. А в последний раз летом 22-го я побывал в Витебске и до 61-го года почти 40 лет не был в городе. Я не знаю, что там происходило.

Ну, что Вам еще рассказать о Пэне? Жил он, надо сказать, сверхскромно. Питался он сверхскромно. Этоя помню. Зайдешь к нему, он какую-то селедочку с картошкой там ест. Я даже не знаю, может быть, он частично сам что-то себе там делал, понимаете? Я не знаю, готовили ему настоящие обеды или нет. И одет он был очень скромно всегда: такой старый заношенный пиджак у него был, такой вид неказистый.

А.Н.: А чем Вы это объясняете?

Я думаю, его презрением к материальным благам. Это был такой человек, который... Это его не так интересовало. Он был жизнелюб, но не гнался за благами.

А.Н.: Вот так же мне и Боровский[12] говорил. Он говорил, что знал немногих бескорыстных людей в искусстве, и среди них назвал Пэна.

Вот и мне так кажется. В 18-м году мне было 13 лет, но я был тоже немножко акселерат, так сказать, по тому времени. У нас дома был такой политический клуб. У нас собирались все: и меньшевики, и большевики, и Стучка[13] бывал в доме, когда он был выслан из Петербурга в Витебск. И споры были, и папа читал газеты - а папа для меня был образцом вообще. Я в семь лет начал читать газету, так что все эти Ленские расстрелы и дело Бейлиса - это я все уже лично видел. Прения в Государственной Думе и высказывания Макарова: "Расстрелы - это так было и так будет!".  Это все для меня живая память, моя непосредственная. Мне было 7, 8, 9 лет. Ленский расстрел - это 12-й год, дело Бейлиса - это 13-й год, гибель "Титаника" - это 12-й год, это я все хорошо помню. Смерть Толстого я помню, а тогда мне было 5 лет. Потому что газета была на столе все время. И я тоже ее брал и читал, не все, конечно, понемножку. И в 13 лет я уже был довольно развитой в политическом, во всяком случае, отношении и немножко в научном. Я интересовался астронимей. И поэтому у меня суждение было широкое, скажем, о Пэне, поскольку он все-таки был друг нашей семьи.

Я помню вот два дома, где он бывал часто - наш и Левинсонов, потому что он хорошо относился к моим родителям и к Левинсонам. Ну и потом, он очень любил музыку.

А.Н.: А как Вы сами к его живописи относитесь?

Я должен сказать, что лучшие его работы я ценю. Безусловно, у него не все мне нравится. Он, конечно, такой провинциальный Репин, но он мог возвышаться до очень приличного уровня. Если Вам когда-нибудь доведется посмотреть те три портрета, которые я подарил, то Вы увидите, что они достойны висеть в любой картинной галерее, включая и Третьяковку.

А.Н.: Видели ли Вы его работы в запасниках художественного музея в Минске?

Нет, знал хорошо директора Аладову,[14] и был в хороших отношениях с ее мужем, но работ не видел. Я считаю, что Пэн должен быть сконцентрирован в Витебске. В Минске он должен быть, конечно, достойно представлен, но сконцентрирован должен быть в Витебске.

А.Н.: А знаете ли Вы историю его смерти?

Знаю, конечно. Кроме того, знаете ли Вы, что у него был один родственник? Не знаю, в какой степени, не очень дальний, но, правда, не самый близкий, талантливый ленинградский композитор Пэн,[15] который принял фамилию своей жены, дочери своего учителя, профессора, который был моим профессором - Михаил Михайлович Чернов, был такой обаятельный человек и прекрасный педагог. Я у него учился в 1920-е годы, а этот композитор у него учился в 30-е годы и, очевидно, женился на его дочери и теперь его фамилия Чернов. Он назывался в справочниках Пэн-Чернов, а на афишах он писался Чернов. И я, когда увидел фамилию Пэн, то спросил его, не родственник ли он Юрию Моисеевичу. Он сказал: "Да, но не знаю точно, не самый близкий, вероятно".

А.Н.: А что Вы можете сказать о его учениках? Вы кого-нибудь знали или нет?

Знал, знал.

А.Н.: Эль Лисицкого Вы знали?

Знал, но очень мало был с ним знаком. Я знал поколение мое. Лёва Зевин, чудный художник.[16] У меня где-то фотография его должна быть и есть один его рисуночек. Лёва Зевин по прозвищу Леонардо Зевинчи. Он был очень похож, во-первых, на негритенка, и, во-вторых, на Пушкина-лицеиста. Второй - это был мой отец, но я его молодым не знал, конечно. Но когда он был гимназистом второго-третьего класса - фотография где-то лежит у меня - так это точная копия Пушкина-лицеиста. Очень живые глаза, прямо в нем чувствовался жизненный ток - такая это была личность, Лёва Зевин. Он погиб на войне, как Вы, вероятно, знаете. Он был поэт витебского Подлога. Вы занете, что такое Подлог в Витебске называлось? Теперь он разрушен, его почти нету. Это от улицы Ленина, вниз к Витьбе. Вот там было очень такое поэтичное место. И он писал его. Шагал писал Песковатик витебский и даже на плафоне Гранд-Опера.

А.Н.: Почему именно Песковатик?

А у него все было Песковатик, у Шагала.

А.Н.: А не другой берег  Двины?

Нет, нет, нет, нет, нет. Там же абсолютно плоское место, а у него  всегда этот пригорок, там, где стояла раньше Черная церковь деревянная, которая сгорела (Троицкая церковь).

А.Н.: А она есть на его работах?

Есть она на его работах. Это во-первых. Во-вторых - эти самые овраги, эта Косова баня. Там не сделано это у него, так сказать, досконально, но уже достаточно того, что все эти косогоры - Вы же помните, на его риснуках нет плоских пейзажей. Зевин был поэт Подлога, а Шагал - он поэт Песковатика.

Л. Зевин. Вид Витебска. 1929 г. Район Подлог

Теперь вот ученики Пэна - мое поколение. Эфроим Волхонский.[17] Это была противоположность Зевину. Это была размазня такая. Такой, знаете, как мацуня, и вялый такой парень был, не без некоторых способностей, без ярко выраженной личности.

Потом, был мой двоюродный брат Лёля Юдин - Лев Александрович Юдин,[18] известный потом в основном как художник детской книги и очень любимый в Ленинграде. Он в ополчении погиб под Ленинградом. Очень хороший книжный художник, причем, началось это у него с детства. Он ножницами с невероятным искусством и быстротой вырезал из бумаги зверушек всяких, и его иллюстративная работа  в какой-то мере, так сказать, из этого родилась. Он тоже увлекся Малевичем и тоже писал всякие квадраты и треугольники. А потом отстал от этого. Он был чудный человек, и ленинградские художник его вспоминают с нежностью. Было две его посмертных выставки устроено, есть книжка с его иллюстрациями детская. Одну его работу подарила мне его вдова.

Лев Юдин. Витебск, май 1922 г.

Ну вот, трех художников я, так сказать, вспомнил сходу. Но было там их несколько художников - молодежи, которая училась у Пэна, потом, значит, кинулась к Шагалу, потом сбежала к Малевичу. Для Пэна это было очень грустно. Всё, чему он учил, на его глазах рассыпалось.

Еще в Витебске жил Клевер.[19] Это знаменитый художник-пейзажист. У него знаменитые сирени. Причем, Клевер любить играть в карты, проигрывался и платил карточные долги картинами. У нас в доме в карты не играли совершенно. Но в чем-то как-то папа его выручал, и ему была подарена клеверовская сирень.

Потом еще в доме у нас бывал один крупнейший человек, я о нем с удовольствием вспоминаю, несколько встреч ним - это Семен Акимович Раппопорт, писатель Ан-ский,[20] автор трагедии "Гадибук". Он бывал у нас в доме, я сидел у него на коленях. Я это очень хорошо помню, как я ему что-то рассказывал, а он взял со стола тарелку и на обратной стороне написал к ужасу мамы - тогда это называлось писательское перо.

А.Н.: Расскажите о старом Витебске.

В городе была казенная Мариинская женская гимназия, где после войны потом была консерватория, а во время войны был госпиталь. Потом, значит, две частные гимназии - Алексеевой и Варвариной.[21] Обе были по обе стороны моста через Двину - одна на правом берегу Двины, а другая на левом перед мостом. Затем, было женское епарихальное училище (сейчас здание облисполкома), была семинария мужская и было единственное высшее учебное заведение - ветеринарный институт.[22] Вот это учебные заведения Витебска. Потом, значит, организовалась Народная консерватория в 1918 году, которая просуществовала как консерватория года три, потом ее превратили во что-то вроде высшей музыкальной школы. Потом, в конце концов, превратилась она в техникум и в училище. Училище теперешнее считает себя с той поры.[23]

Хочу рассказать еще про людей в Витебске.

Среди адвокатуры были две наиболее крупные фигуры - это были Теодорович[24]  и мой отец.[25] Известный был очень присяжный поверенный поляк Заблоцкий. Это был очень красивый мужчина, с которого кто-то писал Христа из художников - я даже не помню, который писал. Я потом увидел этого Заблоцкого. Я знаю, что это была такая поэтичная натура. Он писал стихи, кажется, даже играл на чем-то - на фортепиано, вероятно. Был, в общем, высоко интеллигентный человек.

Другой был тоже польский адвокат - Дживинский, суровый мужчина. Я его лично не знал, помню только, что он был суровый и что у него дочка была примерно моего возраста, Зося Дживинская, которая дралась, как мальчишка, царапалась и кусалась, и у нас бывали иногда стычки на национальной почве: группа одной национальности, группа другой, а из польских мальчиков самая воинственная была девочка, эта самая Зося Дживинская.

Еще был такой Сченсновский,[26] тоже поляк и тоже юрист, а может быть, врач - точно не помню, который был большим любителем, пионером, вернее, патриотом воздухоплавания. В Витебске образовалась летная школа, и он сумел добиться того, что летчики брали его с собой в полет на двухместных самолетах. И он на моих глазах погиб. Я не видел самого момента падения, но я видел, когда самолет начал падать. Там что-то произошло, и оба погибли - и летчик, и Сченсновский.

Вот это об адвокатуре.

Конечно, самое распространенное было - это врачи. Среди врачей были очень интересные люди. Такой был, например, известный врач Вайнкоп - это отец известного музыковеда Юлиана Яковлевича Вайнкопа, [27] скончавшегося недавно, замечательнейшего лектора. Вайнкоп Юлиан Яковлевич - это был вообще лектор номер один в Ленинградской филармонии. У него был красивый голос. Он говорил как-то удивительно, емко, художественно, и его слушали с наслаждением.

Я был свидетелем в Кисловодске, куда каждое лето выезжала Ленинградская филармония. И вот в 1937 году в Кисловодске он вел вступительное слово к одному концерту одного заслуженного коллектива, симфонического оркестра. И вдруг погас свет. Он продолжал говорить, и света не было 25 минут - я посмотрел на часы. Он говорил, говорил и так интересно говорил. И когда зажегся свет, ему устроили овацию грандиозную. У слушателя совершенно не было ощущения, что он тянет время, чтобы можно было начать концерт. Он был моим в некоторой степени ментором. Он был старше меня на четыре года, мы очень дружили с ним, и он мне подсказывал, что читать, давал мне из своей библиотеки книжки - у него была библиотека лучше, чем моя. У него у отца была очень хорошая библиотека, и он руководил моим чтением в значительной мере. Мы с ним оба увлекались астрономией, оба увлекались историей, и вообще у нас с ним было очень большое общение. Я считаю, что я многим ему обязан, потому что я в юные годы был под сильным его влиянием. Его отец был известный лоринголог, очень хороший врач и высоко культурный человек. Брат этого доктора Вайнкопа был владелец аптеки на углу Советской и Ленинской улиц. Там, где теперь ресторан напротив почты, там была аптека Вайнкопа.

Был очень известный и замечательный человек - доктор Иссерсон.[28] Он вместе с отцом был организатор больницы еврейской, он очень много сделал в обществе по распространению просвещения, для оздоровления населения. Это был крупнейший общественный деятель и прекрасный врач. Его двое сыновей были тоже врачи. И вот младший его сын, Григорий Лазаревич - он старше меня немного, рентгенолог - работал в Кремлевской больнице, вообще большой специалист в области рентгена. Я думаю, он умер, вероятно, перед войной.

Потом был такой доктор Идельсон.[29] У него всегда был один диагноз почти. Он всегда любил говорить: глубокий насморк, мадам. Больше почти ничего я от него не слышал - одно время он был у нас домашним врачом. И вот у него были две дочери, которые, собственно, и прославили своего отца - Шурочка и Раечка. Раечка[30] была женою Фалька. Это была Татьяна - такая черная, поэтичная натура. Была женою Фалька много лет, и воспета им была в портретах различных самых. Да, Вы знаете, что Фальк тоже витеблянин?[31] Да, витебский парижанин или парижский витеблянин. А Шурочка[32] была блондинка такая - это Ольга. Она и была женой Грановского. Она сейчас в Москве живет и почти что безвыходно дома, потому что у нее одной ноги нет.

Р. Фальк. Девушка у окна. Р.В. Идельсон. 1926 г.

Ну, еще было несколько врачей. Затем, конечно, учителя были. Вот я помню - кажется, он преподавал в Александровской гимназии - литовец Рэмгайло. Я тоже с ним был знаком. Очень интересный человек, такой своеобразный.

И Вы знаете, как-то всегда на концертах, на лекциях интересных всегда собиралась такая публика, что было видно, что можно говорить буквально о чем угодно, на самые серьезные интересные темы - и аудитория была на уровне и концертантов, и лекторов. Поэтому не случайно, что до революции сюда приезжали и лекторы, и актеры, и певцы, и пианисты. Вообще очень много у нас было петербуржцев, на моей памяти, в предреволюционные годы.

И в революционные приезжали, из Москвы приезжали. Сибор,[33] я помню, скрипач приезжал из Москвы. Пресс - был такой прекрасный скрипач. Марк Наумович Мейчик.[34] Ну, кто там еще? Певцы какие-то приезжали, правда, больше тоже из Петрограда.

Потом, очень много устраивалось благотворительных концертов. В благотворительных концертах выступала пианистка, ученица Рубинштейна, Левинсон-Тейтельбаум. Она реже выступала, моя мать выступала чаще. А иногда ставились сцены - сцена дуэли из Онегина, был тенор и баритон был приличный. Или оперетта Оффенбаха "Свадьба при фонарях". В моей работе[35] Вы увидите, как густо шли концерты в Витебске, и Витебск слышал таких концертантов, каких сейчас, к сожалению, не слышит и Москва: Сарасате, Кубелик, Губерман, Григорович. Потом, мой учитель Габрилович,[36] кстати сказать, троюродный брат моей матери, так что родственник знаменитый, дирижер и пианист, основатель оркестра в Детройте и многолетний его руководитель. Причем, он был женат на дочери Марка Твена, и потому я в шутку всегда говорю, что мы с Марком Твеном дальние родственники.

С Арагоном мы более близкие родственники, свояки, в общем. Две женщины, перед одной из которых я преклонялся, а другую не переваривал - я преклонялся перед Эльзой Триоле и вполне разделял обожание Арагоном ее и не переваривал я ее сестру Лилю Юрьевну. Я считаю, это злой гений Маяковского - я с ней тоже был знаком. Они племянницы моей двоюродной сестры. Муж моей двоюродной сестры - их родной дядя, а мать этих сестер была подруга лучшая моей матери - Елена Юрьевна Каган. Она рассказывала, что Маяковский сначала был неравнодушен к Эльзе, а потом сдуру перекинулся на Лилю Юрьевну.

А.Н.: А почему Вы считаете, что она злой гений Маяковского?

Ой, она такая была, знаете... Я знал ее фотографию в молодости, а потом ее саму в старости. Она такая была, знаете, Сонька - золотая ручка, такая одесская, знаете... А Эльза - это был какой-то ангел небесный.

А.Н.: Как мог Маяковский полюбить Соньку - золотую ручку?

Вот я не знаю. Это редкий случай.  Вообще большие люди все-таки редко влюбляются не в тех, редко. А Эльза - это было удивительное существо. Прямо, знаете, на нее смотришь и как-то светлей делается на душе. Я понимаю, что Арагон смотрел на нее влюбленными глазами десятки лет, и вполне разделяю его отношение.

А.Н.: А Вы видели его?

В последнее время он так изменился, приезжал в Москву. Он так изменился, постарел. Если б я его не знал молодым, то, может быть, даже и не узнал бы его по фотографиям. Но молодой он был неотразимо красивый и вообще был необыкновенно обаятелен.

А.Н.: А как они встретились?

Каким-то образом она вышла замуж за какого-то французского коммерсанта Триоле - это его подлинная фамилия - и уехали они на Гаити. Нет, на Таити, кажется, и там же она написала книжку об этом. А потом, я не знаю - или он умер, а она вернулась в Париж и там познакомилась с Арагоном. Она была старше его на десять лет, но этого никак нельзя было уловить - у нее был моложавый вид всегда. А он был очаровательный, знаете. Я испытал чувство гордости, когда был его вечер и он читал свои чтихи по-французски и после этого переводил Кирсанов на русский язык. Одну строчку перевел неверно, и весь зал хором поправил его. Сидело пятьсот челвоек - и все могли поправить неверный перевод (смеется). Он случайно ошибся - Кирсанов. Потом попросил извинения у аудитории.

Ну, что я еще могу сказать? Я не помню, написал ли я об этом в книжке. Был еще такой момент, когда Николай II приехал в Витебск.[37] Когда он объявил себя главнокомандующим верховным и Александра (императрица) боялась, что ее дядя Николай Николаевич слишком большой авторитет будет иметь и настояла на том, чтобы он сам взял в свои руки командование армией, а Николая Николаевича услал на Кавказ командовать кавказским фронтом. Он приехал делать смотр двум дивизиям в Витебск и с площади Свободы он должен был ехать на вокзал. Приехал он с сыном, и на Замковой улице был такой затор, что проехать машина не могла, а разгонять нагайками нельзя было - надо было изобразить верноподданнический восторг при виде государя-императора. И поэтому они очень непривычно деликатно старались как-нибудь что-нибудь сделать. А я оказался как раз на углу Замковой, и против меня машина стояла так близко... И казак с Алексеем на коленях. У того была гемофилия, как Вы знаете, несворачиваемость крови, любая царапина могла привести к смерти. Я смотрел долго на этого Николая II. У него были совершенно стеклянные глаза, абсолютно пустые. Вы знаете, как будто глаза не человека, а вставленные. И так как я наслышался дома всяких разговоров о Ленских расстрелах, я подумал: эх, был бы у меня сейчас пистолет или бомбочка, то прямо давай только стреляй.

А.Н.: А сколько Вам тогда было?

Одиннадцать лет. У меня этого не было, то он получил два года отсрочки - это было за два года до его блаженной кончины. Это я очень хорошо помню. Он у меня так живо в глазах стоит, поскольку я его созерцал минут пятнадцать. Никак не могли расчистить дорогу, и я оказался на самом углу рядом.

Я помню смерть Льва Толстого, я Вам говорил, потому что у меня очень сильная зрительная память, и я из-за этого помню. Я помню номер газеты, на которой был домик станционного смотрителя, начальника станции, где он умер. И потом фотографию его в гробу. Я и сейчас помню, как выглядит эта страница. Потом, я помню гибель «Титаника» по газетам. Пунктиром изображен путь айсберга и т.д., и т.д. И еще я помню ужасное впечатление - религиозный фанатизм, это когда палец Ефросиньи Полоцкой, причисленной к лику святых, перевозили откуда-то с Украины.[38]

 

Записала Алла Никитина.


[1] Тейтельбаум-Левинсон Фрида Давыдовна - пианистка. Окончила Петербургскую консерваторию. После замужества поселилась в Витебске. С 1906 по 1912 гг. давала уроки будущей великой пианистке Марии Вениаминовне Юдиной (1899-1970), двоюродной сестре Г.Я. Юдина.

[2] В своем завещании основатель первой русской консерватории Антон Рубинштейн выделил специальный капитал, на проценты с которого должна была ежегодно (однако лишь при наличии достойного кандидата) выдаваться премия в виде рояля лучшему из оканчивающих Петербургскую консерваторию.

[3] Ф.Д. Тейтельбаум-Левинсон окончила Петербургскую консерваторию в 1898 г.

[4] Мать Г.Я. Юдина, Полина Исааковна, урожденная Рабинович, окончила Берлинскую консерваторию. С успехом выступала в концертах Витебского музыкально-драматического кружка (Подлипский А. Музыкальная семья // Мишпоха (Витебск). 1998. № 4. С. 59).

[5] Кабищер-Якерсон Елена Аркадьевна (1903-1990) - живописец и график. Училась в художественной школе И. Пэна, Витебском Народном художественном училище (1918-1921), ВХУТЕМАСе (1921-1923). Вместе с мужем, скульптором Д.А. Якерсоном жила в Москве. Живописный «Портрет Е. Кабищер-Якерсон» (1919) кисти И. Пэна находится ныне в собрании Витебского областного краеведческого музея (далее - ВОКМ).

[6] Юдин Гавриил Абрамович родился 1 января 1837 г. и скончался 13 июня 1905 г. У него и его жены Анны было восемь детей: Сара (1854(?) - конец 1920-х), Герасим (1856(?) - начало 1930-х), Абрам (1860(?) - конец 1920-х), Александр (1863(?) - 1916), Вениамин (1864-1943), Елена (1866(?) - начало 1930-х), Яков (1866 - 1930) и Берта (1876 - 1961). Абрам, Берта, Елена и Вениамин стали врачами, Яков - юристом. Сыновья окончили Витебскую мужскую Александровскую гимназию, потом - Московский университет.

[7] Все портреты были переданы в дар Г.Я. Юдиным Витебскому областному краеведческому музею в 1969 г.

[8] Художник М.В. Добужинский (1875-1957) родился в Новгороде, окончил гимназию в Вильно, затем жил в Петербурге. Его отец Валериан Петрович (1842-1920) имел литовские корни и был военным. В 1918 г. в чине генерал-лейтенанта он приехал в Витебск, где был назначен помощником начальника артиллерии Двинского военного округа. Это обстоятельство содействовало тому, что М.В. Добужинский по приглашению М. Шагала согласился приехать в Витебск, где возглавил Народное художественное училище. Весной 1919 г. В.П. Добужинский вернулся в Вильно - столицу недавно провозглашенной Социалистической Советской Республики Литвы и Беларуси. В конце февраля - начале марта 1919 г. Витебск оставил и М.В. Добужинский, который вернулся в Петроград. В 1924 г. при содействии Ю. Балтрушайтиса художник принял литовское гражданство и уехал из России.

[9] Это утверждение не соответствует действительности. Отец М. Шагала Хацкель Мордухов Шагал умер только в 1921 г. Все детство Марка Шагала прошло в Витебске. В данном утверждении причудливым образом переплелись две семейные истории Шагалов. Мать художника, Фейга-Ита Чернина, родилась в Лиозно. Ее отец, овдовев, во второй раз женился на Башеве Шагал, матери отца Марка Шагала, у которой к тому времени тоже умер муж. Башева переехала жить из Витебска в Лиозно. Парикмахером в Лиозно был Зусман Мордухов Шагал (дядя Зуся), брат отца художника. Маленького Марка Шагала вместе с остальными детьми родители часто привозили к дедушке и бабушке в Лиозно.

[10] Речь идет о картине М. Шагала «Парикмахерская» (1914), находящейся ныне в собрании Государственной Третьяковской галереи. На этой картине прикрепленная слева к стене надпись гласит: «Абонеты платят вперед».

[11] У Шагала есть картина «Дом в местечке Лиозно» (1914, Государственная Третьяковская галерея), где над входом в парикмахерскую изображена вывеска «Парикмахер З. Шагал».

[12] Боровский Исаак Юльевич (1921 - 1991), художник. Жил в Витебске.

[13] Стучка Петерис (Петр Иванович) (1865 - 1932), писатель, юрист, политический деятель Латвии и Советского Союза. С 1903 по 1906 гг. жил под надзором полиции в Витебске. Был мужем младшей сестры латышского поэта Яна Райниса Доры Плиекшан (1870 - 1950), которая одно время жила в Витебске.

[14] Аладова Елена Васильевна (1907 - 1986), искусствовед, директор Государственного художественного музея БССР (ныне Национальный художественный музей Республики Беларусь) с 1944 по 1977 гг.

[15] Чернов Александр Абрамович (наст. фамилия Пэн) (1917 - 1971), композитор, музыковед, педагог. В 1939 г. окончил химический факультет Ленинградского университета, в 1950-м - композиторский факультет Ленинградской консерватории.

[16] Зевин Лев Яковлевич (1904 - 1942), живописец, график. Учился в школе И. Пэна, Витебском Народном художественном училище (1918 - 1920) у М. Шагала и К. Малевича, ВХУТЕМАСе (1921 - 1925) в мастерской Р. Фалька. Погиб на фронте во время Великой Отечественной войны.

[17] Волхонский Эфроим Борисович (? - 1945), живописец. Учился в Витебском Народном художественном училище у И. Пэна и В. Ермолаевой. Член УНОВИСа. Поступил во ВХУТЕМАС по приглашению Р. Фалька.

[18] Юдин Лев Александрович (1903 - 1941), живописец, график. Учился в Витебском Народном художественном училище у Я. Тилберга, Д. Якерсона, В. Ермолаевой, К. Малевича. Член УНОВИСа. Поступил во ВХУТЕМАС. С 1923 г. - сотрудник ГИНХУКа. Работал с К. Малевичем, в конце 1920-1930 гг. входил в группу живописно-пластического реализма вместе с В. Ермолаевой, В. Стерлиговым, К. Рождественским. Долго сотрудничал с журналами «Чиж» и «Ёж», иллюстрировал детские книги. В 1941 г. погиб в первом же бою на Ленинградском фронте.

[19] Клевер Юлий Юльевич (1850 - 1924), живописец, профессор Петербургской Академии художеств. Салонный художник и любимый живописец императорской семьи. В 1899 г. поселился недалеко от Витебска в имении Амбросовичи Витебского уезда, где прожил два года и оставил после себя большое количество картин и этюдов.

[20] Ан-ский Семен Акимович (Шлойме Занвл Раппопорт) (1863 - 1920), еврейский этнограф, писатель, публицист. Родился в местечке Чашники Витебской губернии. В 1870-х гг. Раппопорты переехали в Витебск, где Шлойме посещал хедер, а затем некоторое время - витебскую гимназию. В 1912 - 1914 гг. Ан-ский организовал серию этнографических экспедиций по Волыни и Подолью. В экспедиционную группу входил его племянник из Витебска художник Соломон Юдовин. Пьесу «Гадибук» (авторское название «Меж двух миров») Ан-ский написал в 1912 г. на основе фольклорных материалов.

[21] В Витебске были две государственные женские гимназии - Мариинская (открыта в 1870 г.) и Алексеевская (1905), а также две частные - А.А. Варвариной (1906) и Е.М. Черновой (1908).

[22] Ветеринарный институт (ныне Витебская академия ветеринарной медицины) был открыт только в 1924 г. Из высших учебных заведений до революции в Витебске были только учительский институт (1910) и Витебское отделение Московского археологического института (1911).

[23] Ныне музыкальное училище переименовано в Витебский государственный музыкальный колледж имени И.И.Соллертинского. При нем действует филиал Белорусской государственной Академии музыки.

[24] Теодорович Генрих Адольфович (1864 - 1917), присяжный поверенный. После окончания юридического факультета Московского университета поселился в Витебске. Много внимания уделял общественной деятельности. Выступил инициатором создания в Витебске Общества взаимопомощи учителям и учительницам Витебской губернии, в 1906 г. провел первый съезд народных учителей Витебской губернии. Был членом Витебской ученой архивной комиссии, Общества попечения о детях, Витебского музыкально-драматического кружка, Витебского потребительского общества. Был дружен с И. Пэном (Подлипский А. С чьим мнением всегда считался... // Шагаловский международный ежегодник, 2004. Т. 1. Витебск: УПП «Витебская областная типография», 2005. С. 164 - 175).

[25] Юдин Яков Гавриилович (1866 - 1930), помощник присяжного поверенного Витебского окружного суда.

[26] Возможно, Г.Я. Юдин имеет в виду врача В. В. Сченсновича, частная фельдшерско-акушерская школа которого функционировала в Витебске с 1906 по 1913 гг. Ежегодно школа выпускала от 30 до 60 человек.

[27] Вайнкоп Юлиан Яковлевич (1901 - 1974), музыковед. В 1918-1920 гг. учился в Витебской консерватории по классу композиции. В 1925 г. окончил факультет общественных наук и правовое отделение Ленинградского университета. В 1929 г. - отдел теории и истории музыки Ленинградского института истории искусств. Занимался преподавательской работой, выступал в качестве лектора.

[28] Иссерсон Лазарь Иоселевич (ок. 1850 - ок. 1930), врач, терапевт. Выпускник Военно-медицинской академии. С 1892 г. старший врач еврейской больницы в Витебске. Член Витебской городской думы в 1898 - 1912 гг.

[29] Идельсон Вениамин (1851 - 1933), врач. Выпускник Дерптского университета. Почетный гражданин Витебска. Во время пребывания в Германии женился на немецкой еврейке Жанетте Моисеевне Баркан.

[30] Идельсон Раиса Вениаминовна (1894 - 1972), живописец. Училась в школе рисования и живописи И. Пэна. Поступила в школу Общества поощрения художеств в Петрограде, откуда перевелась во ВХУТЕМАС, где занималась в мастерской Р.Р. Фалька. Стала женой Фалька. В 1928 - 1929 гг. жила в Париже, позднее вернулась в СССР. В 1931 г. вышла замуж за художника А.А. Лабаса. Ее сын Юрий Лабас написал книгу воспоминаний о жизни семьи: Лабас Ю. А. Когда я был большой. М.: Новый хронограф, 2008.

[31] Р.Р. Фальк родился в Москве. В 1921 г. он жил в Витебске, преподавал в Народном художественном училище, где был также назначен на должность хранителя Музея современного искусства.

[32] Азарх-Грановская Александра Вениаминовна, урожденная Идельсон (1892 - 1980), актриса, режиссер, театральный педагог. Окончила в Витебске женскую Алексеевскую гимназию. Поступила в театральную школу при консерватории в Париже (1912), откуда ушла с третьего курса и уехала в Петроград. В 1917 г. вышла замуж за режиссера А.М. Грановского (Азарха). С 1920 г. актриса ГОСЕКТа. В 1926 - 1927 гг. училась режиссуре. Работала режиссером в театре и кино.  Попала под трамвай, в результате чего ей ампутировали ногу.

[33] Сибор Борис Осипович (наст. фамилия Лифшиц) (1880 - 1961), скрипач, педагог.

[34] Мейчик Марк Наумович (1880 - 1950), пианист, музыкальный деятель.

[35] Г.Я. Юдин подготовил к печати рукопись книги «Музыкальная жизнь Витебска в начале ХХ века», которая так и не была издана.

[36] Габрилович Осип Соломонович (1878 - 1936), пианист и дирижер. Родился в Санкт-Петербурге. Учился в Петербургской консерватории. С 1910 по 1914 гг. он был дирижером Munich Konzertverein. В 1917 г. был арестован в Мюнхене. После освобождения через Швейцарию, выехал в США. В 1918 г. был назначен музыкальным директором Детройтского симфонического оркестра, при сохранении карьеры концертирующего пианиста. В 1909 г. женился на дочери Марка Твена певице Кларе Клеменс.

[37] Речь идет о посещении Витебска Николаем II 30 октября 1915 г. В своем дневнике император оставил об этом следующую запись: «Выспался как бывало после заутрени - до 10 ½ ч[асов]. Лил сильнейший дождь; весь снег сошел. Читал до завтрака новые бумаги. В 2 часа прибыл в Витебск и проехал через город к лагерю. Здесь отдыхала и пополнялась 78-я пех[отная] дивизия с своею арт[иллерийскою] бригадою. Она представилась в блестящем виде и в полном боевом составе - 14 тыс[яч] штыков, а прибыла сюда после боев в составе 980 чел[овек]. Несмотря на грязь и огромные лужи полки прошли бодро и сомкнуто. Впечатление самое великолепное и бодрящее! На возвратном пути заехал с Алекс[еем] в собор. Уехал из Витебска в 4 ¾, а приехал в Могилев после обеда в 8.45».

[38] Инокиня и просветительница Ефросинья Полоцкая (1110 - 1173) умерла во время паломничества в Иерусалиме.  В 1187 г. была перезахоронена в Федосьевой пещере Киево-Печерской лавры. В 1910 г. ее мощи были перенесены в Полоцк.

Примечания Людмилы Хмельницкой

 

Бюллетень Музея Марка Шагала. Выпуск 19-20.

Витебск: Витебская областная типография, 2011. С. 33-43.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva