Музей Марка Шагала
Беларускi english deutsch francais русский

Наталья Апчинская. “Горящие огни” Беллы Шагал



Наталья Апчинская. "Горящие огни" Беллы Шагал

 

В Библии Бог создает Еву из ребра Адама со словами: "Пусть она зовется "жена", ибо от мужа взята она". Смысл этой фразы можно понять, если знаешь, что на иврите слово "иша", означающее "жена", происходит от слова "иш" - муж (1). И если вспомнить, что весь мир, по Библии, сотворен божественным Словом, ясно, что единство первой супружеской пары, ставшей архетипом всех последующих, - не фигуральное, а самое прямое.

Столь же прямо, но с помощью пластических средств, изображал Марк Шагал свое духовно-телесное единение с Беллой Розенфельд. Она была, как известно, не только главной любовью всей жизни художника, но также его музой, героиней множества произведений и воплощением в его глазах вечно женственного начала мира, того, что верующие иудеи именуют словом "Шхина".

Белла (Берта) Розенфельд (1889-1944) родилась в Витебске в семье богатого коммерсанта, владевшего четырьмя ювелирными магазинами. Подобно Шагалу, она получила еврейское и русское образование. Окончила одну из лучших женских гимназий города и посещала в Москве перед Первой мировой войной известные курсы В.И.Герье, где изучала историю, философию и литературу (темой ее диплома было творчество Ф.М.Достоевского) (2). В столице Белла училась также актерскому искусству в одной из студий, руководимых Станиславским. В 1915 году она вышла замуж за Шагала и разделила с ним тяготы военного и революционного времени, сопровождала в переездах из Витебска в Петроград и Москву и далее - в Берлин и Париж.

Еще до отъезда из России Белла была вынуждена покинуть театр из-за травмы, полученной на репетиции (3). В дальнейшем ей удалось все же реализовать свои творческие потенции, но не на театральном, а на литературном поприще. В конце 1920-х она перевела с русского на французский шагаловскую "Мою жизнь", а в середине 1930-х начала писать собственные мемуары.

Стимулом к их сочинению послужила поездка летом 1935 года в Вильно по приглашению созданного там Еврейского научного института (4).

Общение с еврейским населением Вильно, а также Варшавы, посещение местных гетто и синагог произвели на Шагала и его жену тяжелое впечатление, и они вернулись во Францию с ощущением неотвратимо надвигающейся гибели восточно-европейского еврейства (5). Вскоре после приезда Белла начинает работу над воспоминаниями детства, несомненно вдохновленными шагаловской автобиографией. Свою книгу она пишет на языке детства - на идише. Пафос ее сочинения сродни тому, которым было во многом проникнуто и творчество Шагала: запечатлеть и тем самым спасти от забвения черты еще полной жизни, но уже обреченной на гибель идишистской культуры. Но если Шагал воссоздавал эти черты, главным образом, кистью живописца, карандашом и пером рисовальщика или резцом гравера, то его жена лепит их с помощью слова. В ее писательстве нашли опосредованное выражение и ее актерские таланты: умение перевоплощаться в разных людей, думать и чувствовать, как они, говорить их языком. Сочинение мемуаров стало главным делом Беллы в Париже, в конце 1930-х, и в Нью-Йорке, куда семья Шагала, спасаясь от нацистов, эмигрировала в 1941 году. В сентябре 1944-го Белла, заболев, умирает в американском госпитале, и ее предсмертные слова, по свидетельству мужа, были: "Мои тетради..." Последние вскоре были изданы в Нью-Йорке в двух книжках. Первая, под названием "Горящие огни", вышла в 1945-ом, вторая - "Первое знакомство" - в 1947-ом, обе - на том языке, на котором были написаны. В 1973 году, когда Шагал уже снова жил во Франции, две книги, сохранив заголовки и хронологическую последовательность, стали частями одной, опубликованной в Париже издательством "Галлимар" в переводе на французский дочерью Шагала и Беллы - Идой.

В отличие от "Моей жизни", воспоминания Беллы целиком посвящены детству. В тексте нашли воплощение два как будто идущих навстречу друг другу устремления: "поиски утраченного времени" взрослой мемуаристкой и открытие мира ребенком - действующим лицом мемуаров. Название второй части - "Первое знакомство" - обозначает встречу героини и с будущим мужем, и с окружающей реальностью, впервые открывающейся детскому взору, и может быть отнесено ко всему повествованию. Но оно названо иначе - "Горящие огни", т.е. светильники, которые зажигаются в религиозные праздники. Таким образом, в заголовках содержится указание на две стороны описанной в книге жизни - мирскую и сакральную, причем, подчеркнуто, что основой всего является именно сакральная.

Белла пишет о ней с глубоким сопереживанием. В каждую субботу, а также в Судный день, в праздники Кущей и Торы, в Хануку, Пурим или на Пасху переставала довлеть "злоба дня", прекращалось течение времени, и забывались тяготы существования. Человек оказывался в совершаемой вновь и вновь Священной истории. Славили Творца всего сущего (его имя было запретным и заменялось перечислением атрибутов), каялись в грехах, молили о прощении за совершенное в прошлом и о даровании благ в будущем. Очищенный покаянием, верующий восстанавливал связь с Богом и миром и соединялся с умершими близкими. Религиозный экстаз, горение души, устремленной к Богу, воплощались не только в молитвах и песнопениях, но и огнях светильников. На страницах книги мать Беллы постоянно зажигает свечи или лампады, ограждая их руками от враждебных сил; свой маленький светильник возжигает и Белла. В праздник Хануки день за днем прибавляются огни в храмоподобных восьмисвечниках, хануккиях, - память о чуде, происшедшем во времена Маккавеев, когда в Иерусалимском Храме восемь дней горел лишенный масла светильник. Все эти огни, даже погашенные, продолжают освещать будни, ибо в праздничные дни создается фундамент, непоколебимые устои повседневного уклада. Соответственно, именно праздники образуют "костяк" посвященной этому укладу книги.

В отличие от повторяющихся праздничных ритуалов, обыденная жизнь предстает не только более "земной", но и более разнообразной и менее упорядоченной. Впрочем, поскольку все покоится на религиозных основах, четко отделить одно от другого невозможно. Сама материя, из которой ткутся праздничные и будничные дни, во многом одинакова, и при этом соткана из бесконечно разнообразных подробностей. Главы с описанием субботних трапез, религиозного воодушевления в синагоге в Судный день, сооружения беседки для праздника Кущей или перипетий пасхального "седера" - плавно перетекают в главы, в которых рассказывается о свадебных церемониях и мытье в бане (тоже, в основном, ритуальных), о занятиях с ребе, семейных завтраках и ужинах, об играх и поездках на "копейки Хануки" на санях с извозчиком, о том, как горят дрова в печке или возрождается весной природа... В образе рассказчицы сливаются воедино вдумчивая, внимательная, хотя и по-детски наивная девочка и писательница с зорким взглядом и умением находить словесный эквивалент бестелесным образам прошлого. И в детстве, и во взрослой жизни Белла остается мечтательницей с "головой в облаках"; она и впрямь постоянно смотрит в небо, не упуская, однако, из виду ничего из того, что происходит вокруг нее на земле. Кажется, что главная ее задача - показать цветущее изобилие жизни, тем более полное, что детство ее (в отличие от шагаловского) протекает в богатой семье с еще не разрушенным войнами и революциями полнокровным и устоявшимся бытом. (Недаром Шагал в "Моей жизни" при описании свадебного стола в доме своей невесты вспоминал о "пирах" Веронезе). Все, о чем она пишет, предстает в яркости, присущей самому первому восприятию мира, и при этом как одушевленное и связное целое. (Отсюда, в частности, сравнения и метафоры, которыми переполнен текст). Подобный взгляд - черта детского, поэтического и религиозного мировидения - был в равной мере присущ и Белле-ребенку, и Белле-писательнице. Звезды у нее спускаются ниже, чтобы рассмотреть прохожих на мосту, но отказываются следовать за ними в узкие улочки, предпочитая остаться на речном просторе. Часы разговаривают, как дети, или ворчат, как старый брюзга, их сердца бьются, и они способны замирать от счастья. Во время праздника оживают портреты раввинов на стенах и сами стены. Драгоценные камни в бережных руках отца раскрывают каждый свою красоту и наполняются светом, порой они обнаруживают также таинственную способность влиять на судьбу людей.

Умение видеть все изнутри, как и дар психологического анализа, особенно ярко проявились в портретной галерее книги. Она полна запоминающихся образов. Это и сама героиня, и ее любимый младший брат Абрашка, сорванец, неистощимый на проказы. Мать, соединяющая религиозное рвение с кипучей мирской деятельностью, держащая в руках дом и магазины. Отец, занятый по преимуществу молитвами, чтением и толкованием Писания, царящий на всех праздниках, подобно библейскому патриарху. Еврейская кухарка Ханна и русская горничная Саша. Служащие магазина и родственники. Часовщик, так влюбленный в свое дело, что почти не замечает близких... Все они изображены с любовью, но без прикрас, в осязаемой трехмерности своего духовного и физического облика. Мы слышим их живые голоса, разговоры, крики, перебранки - устную речь с ее интонациями, нежностью или грубостью, жаргонными словечками и идиомами.

Во второй части воспоминаний появляется персонаж, меняющий плавное течение жизни героини. Встреча с Марком Шагалом повергает Беллу в глубокое смятение и пробуждает в ней гамму противоречивых чувств. Он не похож на окружающих, кажется чужаком, хотя живет всего лишь на противоположном берегу реки. В нем есть нечто и от ангела, и от фавна, и от зверя. Его появление пугающе-таинственно и провиденциально.

Примерно так же описывает свою встречу с Беллой в доме ее подруги Теи Брахман и Шагал в "Моей жизни". Правда, стиль его повествования, совпадающий со стилем его пластического искусства, иной - гениально сжатый, исповедально-личностный и экспрессивный. Свой рассказ он кончает словами: "И я понял: это моя жена... Это мои глаза, моя душа" (6).

Читая книгу Беллы - все главы, а не только те четыре, в которых речь идет о встречах с Шагалом, - постепенно осознаешь, что у нее была в самом деле во многом его душа, летящая, с обращенным к земле взглядом, как на знаменитой картине 1910-х годов. Среди их душевных и творческих соответствий - не только мечтательность и укорененность в быте, но также юмор и психологизм, приятие жизни и умение видеть ее как одушевленное целое (идущие во многом от хасидизма), а также стремление запечатлеть приметы национальной культуры, не замыкаясь в национальной обособленности и не отгораживаясь от окружающего большого мира. Все это, естественно, проявлялось у Беллы в иных масштабах, по сравнению с Шагалом, без его гениальности, визионерства и экстатичности.

Любовь к своему народу у автора "Горящих огней" сочетается с полным отсутствием ксенофобии. Характерно, что один из самых привлекательных персонажей книги - русская служанка Саша. Она глубоко привязана к маленькой Белле, и та платит ей тем же. Вообще, во взаимоотношениях евреев и русских в мемуарах нет и намека на национальную и религиозную вражду. Черта оседлости, гетто, погромы - все это как будто остается "за кадром". Однако не случайно так напряженно-драматична глава, посвященная чтению во время праздника Пурим библейской "Книги Эстер". Праздник этот радостный, поскольку в Библии Эстер - в русской транскрипции Эсфирь - победила-таки врага еврейского народа Амана. Однако страх перед вновь и вновь воскресающим Аманом не ослабевал на протяжении всей еврейской истории. Белла посвятила ему всего лишь одну главу, но в ней есть, кажется, предчувствие (или знание?) невыразимого ужаса Катастрофы, которая постигнет евреев в XX веке.

"Горящие огни" начинаются с описания пустого дома, который затем наполняется его обитателями; постепенно к нему присоединяется и густо населенное пространство окружающего мира. В эпилоге Белла видит уезжающих из Витебска, и ей кажется, что и город опустошается, как дом. Может быть, он тоже убежал куда-то, как поезд?

Все кончается в жизни: детство, а порой, и дом, и город, и даже страна, в которой это детство протекало... В современном Витебске осталось мало евреев и почти ничего не сохранилось от города начала века, в котором цвели и плодоносили различные культуры и который Репин сравнивал по красоте архитектуры с Толедо в Испании.

В книге своей жены Марк Шагал присутствует не только как действующее лицо, но, в определенном смысле, и как соавтор. В 56-ти рисунках тушью он прослеживает главные эпизоды, создает портреты, вчитывается в текст и соприкасается с душой автора, выстраивая собственное повествование (7). Рисунки к "Горящим огням" во многом продолжают иллюстрации к автобиографической прозе художника. Если офорты к "Моей жизни" относятся в целом к началу 1920-х, то графические листы к мемуарам Беллы были выполнены в конце 1930-х и в последующие десятилетия. В них уже нет характерных для начала 1920-х кубистических сдвигов, сочетающихся с некоторой тяжеловатостью, предметностью и пространственной замкнутостью изображения. Образы выглядят более легкими, бесплотными, поэтически-свободными, парящими. Однако природа их остается прежней. Как все, что создавал Шагал, они являются воплощением внутреннего видения, представляют собой материализацию поэтической идеи, в основе которой лежит синтез и автономность от эмпирической, видимой лишь глазом реальности. Подобно библейскому Творцу, от которого художник наследует прежде всего именно творческую способность, он создает новый мир, живущий по своим законам, но питающийся соками новой жизни. Каждый его рисунок имеет обобщающий характер, что не мешает ему быть и детальным, и конкретным.

Столь же характерна для Шагала метафоричность, отражающая связь всего сущего. Он изображает не обнимающихся, а само объятие, хотя влюбленные при этом присутствуют. Не танцующих, а танец, его пластику, ритмы, душу, опять же воплощенную в конкретных персонажах. Не молящихся, а религиозный экстаз, порыв к Богу, который превращает скромный киот со свитками Торы в подобие божественного Престола, а пространство синагоги расширяет до неопределенных размеров. Сам иллюстратор предстает порой в птичьем обличье, ибо миссия художника, как и поэта, - вестничество; порой - в образе фавна или кентавра.

Все изображенное, не только персонажи, но и предметы, имеют изначально духовную природу. Между тем, даже ангелы, оставаясь существами иного мира, приобретают вполне земной облик. (Особенно впечатляет пророк Илия, который слетает с небес с бокалом ритуального вина в руке). В связи с этим хотелось бы привести еще раз уже цитированное мною в работах о Шагале высказывание Вл.Соловьева о присущей иудаизму "вере в невидимое и одновременно желании, чтобы невидимое стало видимым, вере в дух, но только такой, который проникает все материальное и пользуется материей, как своей оболочкой и орудием" (8). У Шагала материальное и духовное в полной мере "проникают" друг в друга, но при этом составляют оппозицию. Духовность у него конкретна, образы индивидуальны и психологичны, хотя сквозь их личностные черты проглядывают сверхличные. Благодаря своему дару и своему методу, художник из Витебска смог пластически выразить вневременную сущность национального бытия, духовного и физического, воплотив ее в живых персонажах, - и, в том числе, в персонажах графики к "Горящим огням". Мы видим отца Беллы, грезящего над Писанием со смущенной и радостно-легкой улыбкой; озабоченного и внутренне собранного над жемчужным ожерельем, или монументально-замкнутого на прогулке. Ребе, олицетворяющего благочестиво-фанатичную углубленность в священные книги в противовес своей предающейся мечтам ученице. Родственники, служащие магазина и прочие иудеи показаны по-местечковому глуповато-добродушными, но являющимися в своей глубокой религиозности истинно "божьими детьми". Все эти портретные образы замечательны именно сочетанием индивидуальной и сверхиндивидуальной национальной неповторимости.

Внутренняя природа шагаловских иллюстраций определяет особенности их пластического языка. Поскольку изображается не природный объект, а поэтический образ, изображение подчиняется не природным, а поэтическим законам. В рисунках нет пустых, не заряженных мыслью и чувством мест - недаром сам Шагал именовал свой стиль "психопластикой". Все, что не работает на образ, попросту опускается, рождая дополнительные смыслы: парадоксальной игры, энергии и лаконизма. Особенно ярким примером служит иллюстрация к главе "Стакан сельтерской" или фигура еврея, идущего в праздник Кущей с ритуальной ветвью в руке. В этой фигуре оставлены только голова, рука, держащая ветвь ("лулав"), ступни ног и линия, намечающая очертание спины. Графика здесь, как и в других работах мастера, заимствует приемы у литературы. Можно привести хрестоматийный пример - описание с помощью нескольких деталей лунной ночи в чеховской "Чайке".

Жесты шагаловских персонажей являются прямым выражением эмоции, параллельно рисующим абрис тела и траекторию его движения, - и в этом можно увидеть перекличку с другим Чеховым, выдающимся актером и режиссером Михаилом Чеховым с его теорией и практикой "психологического жеста", передающего внутреннюю сущность образа.

Фигуры у художника и движутся, и стоят на месте, как в архаическом и средневековом искусстве, ибо они представляют собой графический знак, который соединяет в себе преходящее и неизменное. Знаковость обуславливает близость изображения к слову, его связь с письменной речью  и самой техникой письма. Недаром Шагал отождествляет себя с поэтом, а его жена в иллюстрациях не расстается с книжкой. Он рисует, как пишет, используя разный нажим пера, цезуры и многоточия. С другой стороны, духовная основа его образов находит отражение в их постоянной дематериализации, в исчезающе-малых штрихах и точках, почти неразличимых по своей тонкости контурах.

Основанное на контрастах видение мастера из Витебска обусловило его пристрастие к парным портретным композициям, которых немало в иллюстрациях. В них противопоставлены психологические типы и состояния, характер и сама субстанция образов - замкнутых и открытых, линеарных и вылепленных пятном, плотных и развеществленных, черных и белых. Иногда добавляется третий персонаж, и образуется не менее характерный для Шагала "тройственный союз" мужчины, женщины и животного.

В соответствии с содержанием и самим названием книги особое место в иллюстрациях занимают религиозные праздники, причем, некоторые композиции - такие, как "Праздник Кущей" и "Подарки на Пурим", - повторяют созданные еще в 1910-е годы. Через всю книгу проходит также изображение Беллы-девочки, потом - девушки. Она молится вместе с матерью, выбегает навстречу пророку Илие, купается или катается на коньках, позже встречается с Шагалом и вдохновляет его на создание картин, но чаще всего - погружена в чтение.

Другой сквозной образ графики также связан с текстом, и вместе с тем, отражает один из ведущих мотивов всего творчества Шагала.

Это образ часов и Времени.

Как и в мемуарах Беллы, часы у автора иллюстраций часто принимают человеческий облик. В одном из рисунков они уподобляются, например, в соответствии с надписью на футляре, французскому королю. В ряде листов показан переполненный часами всех видов магазин Розенфельдов (замечательно, что ко всем своим духовным соответствиям Шагалу, Белла оказалась еще и дочерью торговца часами). На одном из листов мать держит в руках часы с брелоком, подарок для новобрачных, в то время, как родственники совещаются по поводу цены. Серьезность их размышлений заставляет предположить, что речь идет не столько о стоимости часов, сколько о цене Времени.

Для Шагала время - не Хронос, пожирающий своих детей, а источник столь существенного для художника многообразия форм, рождающий полновесные, как яблоки, плоды Бытия. Подобный образ возникает в рисунке, на котором стенные часы с человеческим ликом держат рукой шар маятника, в то время как кисть другой руки, принадлежащей человеку, протягивает навстречу часам яблоко. Но время, связанное с человеческой жизнью, лишь оборотная сторона атрибута Божества - Вечности. Этой теме посвящен рисунок, в котором Белла читает, уютно устроившись внутри часов, которые, будучи окрыленными, парят над городом. Подобные мотивы появились в искусстве Шагала еще в 1930-е годы, они отражали главную в его представлении оппозицию Бытия - его собственное стремление "сидеть в своем углу" и одновременно приобщаться к большому миру, быть "у времени в плену" и выходить за его пределы.

Собственно, в этом суть описанных в книге религиозных праздников, их "огни" зажигаются и гаснут, но символизируют веру в иной, негасимый свет. Его отблеск падает и на совместное творение Беллы и Марка Шагала, на все его словесные и графические образы.

 

1. Пятикнижие Моисеево или Тора. Брейшит. М., 1991. С.51. Цитата из книги Бытия приведена по этому же изданию.

2. Подлипский А. Белла из семьи Розенфельдов. Мишпоха (Витебск). 1998. №4. С.33-36. В этой статье не только приведены сведения о Белле, но и подробно рассказано о ее родителях и предках, о ее шести братьях и сестре, прослежены из жизненные пути.

3. Подлипский А. Указ. соч.

4. Институт сокращенно именовался ИВО (Идишер Висншафтлахер Институт). 15 августа 1935 года Шагал прочел на его съезде доклад: "Что мы должны сделать для еврейского искусства" (см.: Марк Шагал. Ангел над крышами. Стихи. Проза. Статьи. Выступления. Письма. Перевод с идиш Л.Беринского. М., 1989. С.127-132).

5. Позже Шагал напишет в стихотворении "Виленская синагога":

Строенье старое и старенький квартал...

Лишь год назад я расписал там стены.

Теперь святейший занавес пропал,

Дым и зола летят, сгущая тени...

(Марк Шагал. Ангел над крышами. С.38).

6. Марк Шагал. Моя жизнь. М., 1994. С.77.

7. О своем отношении к книжной иллюстрации художник писал: "Я всегда мечтал работать над книгами, сливаться с литературой... Эту работу я понимал не как иллюстраторство, как таковое, но - сродство, сродственность в искусстве" (Марк Шагал. Ангел над крышами. С.136).

8. Соловьев Вл. Еврейство и христианский вопрос. Берлин, 1921. С.21.

 

Шагаловский сборник. Вып. 2. Материалы VI-IX Шагаловских чтений в Витебске (1996-1999). Витебск, 2004. С. 3-7.

 
На главную
Сайт обновлен в 2008г. за счёт средств гранта Европейского Союза





© 2003-2008 Marc Chagall Museum
based on design by Alena Demicheva